Я - Красный сын - Николай Миронов

Его взгляд остановился на конверте.

— А это что?

— Письмо домой.

— Придётся отдать.

— Всё настолько сурово?

— Таков порядок, — сухо ответил он. — Не обольщайся, Петров. Мир не рухнет, если твоя мать узнает о тебе на день позже.

Я протянул конверт. Лейтенант сунул его во внутренний карман, захлопнул чемодан и наконец отступил к двери.

— Теперь действительно готов.

За окном ещё стояла темнота. Киев только начинал просыпаться. Снег на улице посинел от раннего предрассветного света, воздух был сухой и колкий. Во дворе, возле подъезда, ждала чёрная машина. На заднем сиденье уже лежала папка с документами и чей-то шинельный свёрток.

Я сел внутрь, захлопнул дверь и бросил взгляд на Волкова.

— И куда теперь?

— Скоро узнаешь, — хмыкнул Лейтенант, вставляя ключ.

— Хорошее начало дня.

— Это ещё не начало, — сказал он, заводя мотор. — Это только посадка.

Машина тронулась.

Город поплыл мимо, тёмный, почти пустой, как декорация перед началом спектакля. Редкие дворники скребли лёд у тротуаров. Возле хлебного магазина уже маячили две закутанные в платки женщины. Из трамвайного депо тянуло горячим металлом, угольной пылью и мокрой древесиной. Где-то в глубине двора закашлял грузовик, и сразу вслед за ним рявкнул мастеровой голос — утро в большом городе всегда начинается одинаково: кто-то не успел, кто-то замёрз, кто-то уже виноват.

Я слушал всё это вполуха. Гораздо интереснее было следить за маршрутом.

К вокзалу мы не пошли. К институту — тем более. Миновали центр, свернули на широкий проспект, потом ушли в сторону, где домов становилось меньше, а пустырей и складов — больше. Волков вёл уверенно, без карты и без пауз, значит, ездил сюда не впервые. Это уже говорило о многом.

— Далеко ещё? — спросил я, когда город начал редеть.

— Смотря как считать.

— Обычно считают в километрах.

— А здесь считают иначе, — сострил лейтенант.

Я подхватил.

— В формах допуска?

— В количестве людей, которые будут неприятно удивлены, если ты не туда сунешь свой нос.

Я усмехнулся и отвернулся к окну.

Через четверть часа показался первый шлагбаум. Не у въезда в часть — для этого было слишком тихо и слишком чисто, — а скорее на подступах. Небольшая будка, телефонный столб, два солдата в полушубках, автомат на ремне, прожектор, который сейчас был выключен. Один из часовых вышел к машине, склонился к окну и увидел Волкова.

Лицо у него сразу стало ещё менее живым.

— Документы.

Волков молча показал пропуск в раскрытой обложке. Часовой заглянул в салон, увидел меня, затем что-то сверил в списке, бегло взглянул на номер машины и только после этого дал знак второму поднять шлагбаум.

— Время прибытия шесть ноль семь, — проговорил он, будто в пустоту.

Мы проехали дальше.

Первый рубеж оказался лишь предисловием. Ещё через несколько минут дорога ушла в сосновый массив. Снег здесь лежал чище, воздух звенел иначе, а тишина была не лесная, скорее — служебная. Между стволами мелькнула колючая проволока. Потом — низкий бетонный короб дота или караульного поста. Затем я увидел мачты.

Тонкие, стальные, уходящие в утреннюю синеву, они торчали над соснами, как скелет какого-то ещё не достроенного механического зверя. Чуть дальше медленно поворачивалась решётчатая антенна — длинная, плоская, похожая на металлическую гребёнку размером с дом. Даже на ходу было ясно: сюда меня привезли не ради теоретических разговоров.

«Вот и объект, я полагаю?».

Второй КПП был уже настоящим. Бетонные блоки, двойной шлагбаум, собаки, телефон на отдельной линии, будка дежурного, вышка с часовым. Здесь машину остановили окончательно. Волков вышел первым, забрал папку и, не оборачиваясь, бросил:

— Чемодан с собой. Язык держи за зубами.

Я вышел на мороз. Снег под ногами хрустнул сухо и тонко. Из караульного помещения пахло махоркой, карболкой и разогретой тушёнкой из алюминиевой миски. Дежурный капитан, широкий в плечах, с лицом человека, которого уже явно перестали удивлять странные гости, взял у Волкова документы и перевёл взгляд на меня.

— Петров, значит?

— Да.

— Временный допуск, сопровождение постоянное, перемещение только по маршруту, — отстранённо проговорил он, перелистывая бумаги. — Часы, нож, спички, лишние бумаги, фотоаппарат, радиодетали, всё, что не положено, сдаёте сейчас.

Я не тратил чужое время, снял часы, выложил перочинный нож, которым в обычной жизни чистил карандаши, и пачку спичек. Потом вспомнил о письме.

— У лейтенанта конверт с моим письмом.

— Конверт оформим отдельно, — безразлично сказал капитан.

Обыск был формальным, но обстоятельным. Здесь вообще всё делалось без лишних эмоций, как на сборочном конвейере. Человек, вещь, бумага, подпись, отметка, следующий. Именно такие места я уважал больше всего: они не давили криком, потому что давно привыкли давить порядком.

Наконец мне выдали картонный пропуск на сером шнурке. На нём не было ни названия объекта, ни адреса — только номер, дата и косая красная черта.

— Носить поверх одежды, — сказал капитан. — Потеряете — будете объясняться уже не мне. Всё ясно?

— Постараюсь не огорчать вас.

— Постарайтесь огорчать вообще поменьше людей, Петров, — вмешался Волков. — Идём.

Затем мы миновали КПП и пошли по очищенной от снега дорожке между двумя одноэтажными корпусами. Слева тянулись бараки с замёрзшими стёклами. Справа стоял длинный, приземистый ангар с двойными воротами. Оттуда доносился ровный гул трансформаторов и тонкий свист высоковольтной части. Чуть дальше за сеткой вращалась антенна, поворачивалась медленно, с тяжёлой, солидной неторопливостью. Каждый её разворот сопровождался низким, вибрирующим рокотом редуктора.

У входа в главный корпус нас уже ждали. Чернов стоял на крыльце в ватнике поверх костюма, без шапки, с папиросой в углу рта. Выглядел он ещё хуже, чем вчера: глаза красные, лицо серое, на щеках щетина, будто он либо не спал, либо спал прямо сидя.

Увидев меня, он выкинул папиросу в снег и наступил на неё каблуком.

— А, вот и наш сельский переворот в радиолокации.

— Доброе утро, — поздоровался я.

— Сомнительно, — буркнул он, пожимая мне руку. — У нас тут все злые с четырёх часов, а ты, по слухам, умеешь приносить людям новые поводы для бессонницы… — но тут он осекся, глядя на мою руку, слегка увеличил нажим, а потом поднял на меня недоуменный взгляд, — Вот тебе и деревенские хлеба… Выпрямись, солдат, и пошли за мной.

Внутри было тепло и сухо. По коридору туда-сюда ходили люди в шинелях, халатах и гражданских пиджаках.