Я - Красный сын - Николай Миронов

Это было самое сложное. Чтобы опытная медсестра не почувствовала странное сопротивление при уколе (ведь игла проткнула бы пленку и уперлась в мою непробиваемую плоть), мне пришлось прожечь в собственной коже микроскопический канал.

— Тс-с…

Я помню этот момент. Тепловое зрение, сфокусированное до толщины волоса, вонзилось в моё предплечье. Это была хирургическая точность, достигнутая ценой жуткого ментального напряжения.

«Больно…»

Каждая клетка моего тела вопила от этой противоестественности. Боль была странной — острой, жгучей, но холодной, будто мне в руку вгоняли раскаленную иглу из жидкого азота. Множество выжженных клеток, которые моё тело тут же пыталось восстановить, а я подавлял эту регенерацию усилием воли. Я должен был оставить этот ход открытым ровно под тем углом, под которым обычно вводят шприц. В таком случае даже профессиональный врач не сумел бы обнаружить странность.

Благо, я не регенерировал как Дэдпул, иначе пришлось бы пойти по более острому лезвию, чтобы сохранить свою легенду.

— Готово, — голос медсестры вернул меня к реальности.

Она резким движением выдернула иглу, тут же прижав к месту «прокола» ватку, густо смоченную спиртом.

— Держи крепче, а то синяк появится, — она строго, по-матерински посмотрела на меня, убирая шприц, — Кровь у тебя, Петров, слишком густая. Пей больше воды, и проверь почки.

— Так точно. А сколько воды?

Медсестра обернулась, окинув меня нечитаемым взглядом.

— Двух литров хватит.

— Спасибо.

Я встал, прижимая вату к локтю. Кожа под слоем коллодия уже начала стягиваться. Едва я перестал удерживать регенерацию, как канал, который я прожег ночью, сомкнулся за доли секунды, не оставив даже намека на шрам. Поверхность стала идеально гладкой. По крайней мере, больше не чешется. Это было той ещё пыткой.

— Забери карточку и обходной лист.

Я кивнул, забрал всё и вышел в коридор, поймав на себе скучающий взгляд лейтенанта. Затем я передал ему бумаги. Он молча чиркнул ручкой в моем обходном листе и мотнул головой на следующую дверь.

Следующий час превратился в рутину. Кабинет за кабинетом. Окулист, хирург, невропатолог. Я методично и хладнокровно обманывал советскую медицину.

Когда седой невропатолог бил резиновым молоточком мне под колено, я ювелирно имитировал человеческий рефлекс, сокращая мышцы ровно с той задержкой, которая свойственна людям.

Скорость прохождения нервного импульса у человека — около 100 метров в секунду. Дуга рефлекса занимает примерно 20 миллисекунд. Я рассчитал и заставил свою ногу дернуться с усилием обычного человека.

Когда хирург щупал живот, я искусственно расслаблял свой пуленепробиваемый пресс, делая его мягким и податливым. Правда, мне всё равно сделали выговор из-за большой плотности. Но, это не выбивалось из нормы.

Офтальмологу я послушно читал нижние строчки таблицы Сивцева, старательно щурясь, хотя без труда мог бы разглядеть грязь на его немытых пальцах.

Всё шло гладко. Волков методично отмечал пройденные этапы.

Но оставалось последнее испытание. Кабинет номер двенадцать.

Идя по казенной ковровой дорожке, которая гасила звуки шагов, я невольно вспомнил, как Иван в первый раз столкнулся с проблемой своей «неправильности». Ему было шесть, и мама, напуганная тем, что тот мог поцарапаться во сне, решила подстричь ему ногти старыми ножницами. Звук был такой, будто каленая сталь встретилась с наковальней. Лезвия лопнули с сухим, страшным звоном. Одно из них, отлетев, вонзилось в дубовую притолоку двери. Мать тогда долго крестилась, прижимая его к себе, а отец, хмуро глядя на пальцы юнца, на которых не осталось даже следа, сказал: «Не счипай його, Марья. Само отвалится, як время прийде».

Не отвалилось. Ни через год, ни через десять. Годами Иван учился гигиене «человека из стали», постигая её методом проб и ошибок. Волосы и ногти были такими же прочными, как и всё остальное. Самым запоминающимся был день перед школой, и попытки отца использовать топор…

В общем, чтобы не превратиться в обросшее лесное чудовище, Ивану пришлось здорово потрудиться.

С этим воспоминанием я и остановился перед кабинетом номер двенадцать.

«И чего это я вдруг занервничал?», — хоть я и старался держать маску «человека из стали», но момент был непростой, и она едва не треснула.

Я выдохнул.

Рентгенография.

Здесь фальшивая кожа не поможет. Х-лучи прошьют коллодий, как папиросную бумагу, и наткнутся на мою пуленепробиваемую плоть. Плотность моих тканей такова, что радиация просто вязнет в них, не имея шансов достичь пленки. Поэтому с этим было даже сложнее, чем с кровью. Там я имитировал процесс, здесь же мне предстояло сымитировать саму структуру человеческой жизни.

«Ладно, зашёл и вышел, как планировал», — подбодрив себя, я сделал шаг вперёд.

Затем толкнул тяжелую дверь, обитую свинцовыми листами. Внутри было прохладно. Воздух густо пропитался запахом работающих высоковольтных ламп и старой изоляции.

— Раздевайся по пояс, — раздался резкий, уверенный женский голос из-за защитной ширмы.

Я ещё больше занервничал. Передо мной стояла женщина. На вид ей было около тридцати пяти. Под белым халатом угадывалась ладная фигура, а на плечах — погоны майора медицинской службы. Гладкие каштановые волосы были убраны в строгий узел, но пара выбившихся прядей смягчала её облик. Она что-то отмечала в журнале, не поднимая глаз.

— Ну, чего стоим? Снимай рубашку, клади на стул. Время идет, — бросила она, подняв голову.

Я начал медленно расстегивать пуговицы.

— Хм?

И когда рубашка упала, я почувствовал на себе её взгляд. Майор, которую, судя по табличке на столе, звали Елена Васильевна, замолчала на полуслове. Её карандаш замер над бумагой.

— Ого…

Её реакцию можно было понять. Моё тело было не просто тренированным, а я бы самодовольно отметил, что оно было — совершенным. Мышцы не перекатывались, как у цирковых силачей, они казались высеченными из камня, с идеальной симметрией, которую не встретишь у обычного человека, чья жизнь полна травм и перекосов. Плотная, аномально широкая грудная клетка, четкий рельеф пресса, кожа без единого изъяна, родинки или шрама. Вот только мой повод для гордости постоянно скрывался большими рубахами и пиджаками.

Я даже перестал намеренно горбиться.

— Что-то не так?

Елена Васильевна заметно засмущалась. Она быстро отвела взгляд, и я услышал, как её пульс участился на добрых десять ударов в минуту. Она суетливо поправила очки, хотя те сидели ровно.

— Да... Кхм. Хорошая форма, Петров. Видно, что в деревне ты не только книжки читал... Ладно. Становись к экрану. Руки на пояс, локти вперед. Грудью прижмись плотнее, — она явно нервничала, но я послушно выполнял команды.

— Хм… — и делая вид, что человек. Даже кривился