Я - Красный сын - Николай Миронов

Я медленно встал, надел пальто, застегнул пуговицы и повернулся к Орловой.

— Катерина, — мой голос звучал глухо, с тонкой ноткой доверительной усталости. — Я пойду в столовую, голова уже совсем не варит.

Она оторвалась от печатной машинки и вежливо кивнула.

— Приятного аппетита, Иван Петрович.

— Да, и еще... — я на секунду замялся, положив руку на спинку стула и как бы невзначай глядя на свой стол. — Если Вадим Евгеньевич вернется раньше меня... Не позволяйте ему рыться у меня в столе, пожалуйста. Он человек старой закалки, так что наверняка сочтет меня фантазером и будет ворчать, что я отвлекаюсь от германия. Я сам ему всё представлю, когда доработаю. Хорошо?

— Конечно, Иван Петрович, — кротко, с легкой обнадеживающей улыбкой кивнула она. Никакой иной реакции.

Это выглядит как настоящая просьба коллеги прикрыть его от гнева начальства. Вполне рабочая отмазка. Будем надеяться, что она клюнет. Даже несмотря на то, что я действовал довольно небрежно. Но, даже если так, что с того? Результат важнее. Я и так уже слишком здесь задержался. Последнее время я уже всерьёз начал думать над тем, чтобы перестать играть эту скучную роль.

Затем я вышел в коридор. Мои шаги стихли на лестнице, но рентгеновское зрение и суперслух остались в кабинете… Я видел, как она подождала ровно две минуты, затем бесшумно встала и подошла к моему столу.

Рыбка заглотила наживку…

Глава 14. Острие стали

Как только дверь за мной закрылась, спустя всего несколько мгновений маска «серой мышки» слетела с лица Орловой.

Она выждала пару минут, а затем я уловил её плавные, абсолютно бесшумные шаги — так ходят только профессионалы, прошедшие школу диверсионных групп, мягко перенося вес на внешний свод стопы, чтобы ни одна половица не скрипнула под тяжестью тела.

Щелчок ящика. Сухой, деловитый шорох бумаги.

Её пальцы коснулись блокнота. Я слышал, как дрогнуло её дыхание — физиологическая реакция на азарт, которую она подавила почти мгновенно, вернувшись к размеренному ритму. Её глаза быстро пробежали по многоэтажным формулам. Не сомневаюсь, что она не понимала в них ни черта — для неё интегралы были лишь набором оккультных символов. Но она была натаскана распознавать сложность. Орлова видела их инородную стройность и тот гриф важности, который я намеренно придал записям, обведя ключевые коэффициенты жирным карандашом.

Следом она спрятала блокнот под жакет, прижав локтем. Спустя секунду я увидел сквозь стену, как серое пятно её силуэта выскользнуло в коридор.

Орлова направилась в конец крыла, к неприметной железной двери с надписью «Архив». Обычный лаборант подумал бы, что там пылятся отчеты тридцатых годов, но я знал: за стеллажами с папками оборудована темная комната. Там стояла репродукционная установка — немецкий «Zeiss». Громоздкий стальной аппарат на станине, оснащенный мощными лампами и цейсовской оптикой, способной разглядеть микротрещины на металле.

Его предназначение в руках агента МГБ было легко понять.

Я слышал сухой щелчок тумблера. Низкий, вибрирующий гул трансформатора, который едва заметно просаживал напряжение в сети этажа. Орлова работала филигранно, с автоматизмом конвейерного сборщика, явно на опыте. Положила блокнот под объектив. Вспышка. Переворот страницы. Вспышка. Всего три минуты на то, чтобы переснять ключевые страницы на узкую форматную пленку, и еще минута на то, чтобы вернуться. Она даже не стала проявлять их здесь. Кассета, вероятно, уйдёт курьером в лабораторию на Владимирской, где её вскроют специалисты.

Рискованно, но у неё даже не сбился пульс.

Вскоре блокнот уже лежал в ящике. Он был повернут ровно под тем же углом в тридцать градусов, как я его оставил — она явно использовала визуальные ориентиры на поверхности стола, вроде пятен от чернил или царапин на дереве. Затем Катерина, как ни в чём не бывало, вернулась за «Эрику», и стук клавиш возобновился с прежней монотонностью.

«Вот это талант».

Смог бы я так же в своей прошлой жизни? Очень вряд ли.

Хотя, если учесть, что за её спиной стояло целое Министерство с его безграничными ресурсами и школами подготовки…

«Неважно».

Дело сделано.

Я с усмешкой покачал головой, медленно спускаясь по широкой лестнице на первый этаж, в институтскую столовую.

Честно говоря, было бы намного проще работать, если бы меня просто обыскали или приставили конвой. Эта игра в «кошки-мышки» начинала меня утомлять. Выгадать время, когда в лаборатории никого не будет, кроме «прикрепленной» машинистки, оказалось той еще задачей. Я уже всерьёз планировал просто «случайно» забыть тетрадь на столе Лашкарёва, но это выглядело бы слишком подозрительно — куда подозрительней того, что я буквально намекнул Орловой на свой блокнот, сыграв на человеческом любопытстве и чувстве долга. МГБ явно любит находить секреты само, а не получать их на блюдечке с каемкой. Но, это наверняка будет отмечено в отчёте, что не сыграет мне на руку. Однако, ценность расчётов явно перевесит всё. Я рисковал, но риск был оправдан.

По крайней мере, они пока не перешли черту. И повод явно не проблема. Не знаю, в том ли дело, что я не в Москве, или же в будущем историки слишком преувеличивают тотальную жестокость спецслужб прошлого?

Я предполагал, что истина где-то посередине. Впрочем, как и всегда. Система инертна. Пока ты полезен и понятен — тебя вряд ли станут подвергать санкциям. Но как только ты становишься аномалией… Ну, с этим пока проблем не было, я полагаю.

Тем же вечером, отужинав в своей новой квартире на Печерске, я выключил свет, погрузив комнаты в темноту. Удобно устроился на кровати, привычно изображая спящего для тех, кто слушал меня через «жучки» в стенах.

Затем я закрыл глаза, позволяя сознанию покинуть пределы комнаты на Печерске. Мир вокруг схлопнулся до вибраций. Сначала исчез гул моего собственного дыхания, затем — шорох простыней. Я «протянул» слух через кварталы, минуя сонные доходные дома и тихие скверы, пока не уперся в массивную, давящую мощь здания на Владимирской, 33.

То был огромный, многотонный организм, который никогда не спал. Я слышал его сердцебиение — низкий, утробный гул высоковольтных кабелей в глубоких подвалах, где работали немецкие трофейные генераторы.

Слух пронзал стены, как нож масло. Я слышал тысячи звуков одновременно, раскладывая их на отдельные дорожки.

Вот в кабинетах на четвертом этаже стрекочут десятки пишущих машинок «Москва» — сухой, агрессивный рокот, похожий на пулеметные очереди. Каждая литера бьет по бумаге, впечатывая в историю чью-то судьбу.

Ещё я слышал шуршание плотной папиросной бумаги — следователи листали тома чужих дел.

В коридорах раздавался