Я - Красный сын - Николай Миронов

Я мгновенно включил микроконтроль мышц. Благо, в деревне много практиковался. Моя плоть стала плотной, как мореный дуб, но сохранила упругость живой ткани. Я имитировал пульс — ритмичными сокращениями глубоких мышц, заставил сосуды под кожей пульсировать так, как будто я прикладываю серьезное усилие.

— Хм? — в глазах инженера мелькнуло искреннее удивление. Он увеличил нажим, его предплечье задрожало от усилия, а на лбу выступила испарина. Он давил всем весом, но я стоял как вкопанный, сохраняя на лице вежливую полуулыбку.

— Аркадий Ильич?

— Кхм… Крепкий ты парень, Иван, — чуть хрипло произнес Соколов, первым разжимая пальцы. Он украдкой взглянул на свою ладонь — на ней остался белый след, словно он пытался сжать тиски. — Во дела… В колхозе что, подковами вместо хлеба кормят?

— Трудодни в колхозе даром не проходят, — приветливо ответил я, не скрывая улыбки. — Физический труд — лучший отдых для ума.

— Да по тебе и видно, Ломоносов…

— Беру пример с великих.

Кивнув старому химику, который явно не был намерен прерывать свои изыскания из-за меня, я прошел к своему столу.

— И вам доброе утро, Катерина, — я чуть склонился и по привычке, выработанной еще в прошлой, «будущей» жизни, протянул девушке руку.

Для советской служащей 50-х годов рукопожатие с молодым лаборантом было не самым типичным жестом, но она не стушевалась. Ее ладонь оказалась прохладной, сухой и удивительно сильной для машинистки.

— Иван Петрович, — ее тонкие пальцы напряглись, словно исследуя мою моторику, плотность кожи, пульсацию вен на запястье. Она будто «снимала показания». Профессиональный ликвидатор искал в моей ладони подтверждение своих подозрений?

Я улыбнулся ей одними губами. В ее глазах за толстыми линзами очков мелькнула тень замешательства. Она будто не нашла того, что искала? Или наоборот?

— Рад работать с вами, Катерина, — мягко сказал я.

— Взаимно, — ее голос остался тихим и монотонным, но я видел, как микроскопически напряглись мышцы ее предплечья.

Но не успел я сесть за стол, как дверь кабинета распахнулась. Лашкарёв вошел стремительным шагом, на ходу снимая пальто. Академик выглядел взбудораженным, его седые волосы были растрепаны ноябрьским ветром.

— Петров! Закончили политесы? Идите сюда, — Лашкарёв бросил на центральный стол пухлую картонную папку. — Починить прибор — это похвально. Но пока мы не решим базовую проблему сырья, все наши теоретические схемы останутся фантазией для журнала «Техника — молодежи».

Он извлек из папки несколько синек с графиками и результатами спектрального анализа. Листы пахли свежим аммиаком.

— Посмотрите на это.

— Хм? — я подошёл ближе и пригляделся.

Лашкарёв же начал пояснять ещё раньше:

— Эти образцы германиевых пластин показывают аномально высокое сопротивление в одних точках и непредсказуемые токи утечки в других. Лев Борисович бьется над получением чистого монокристалла уже три месяца. Мы используем передовой метод Чохральского, тянем кристалл из расплава, но на выходе получаем грязный брак. Кристаллическая решетка «плывет», примеси распределяются как бог на душу положит. Если не решите эту проблему — значит, ваш гений годится только для бумаги.

В его голосе звучал глухой, раздраженный вызов ученого, упершегося лбом в невидимую стену. Ему нужен был результат, а не лекции.

«Не сомневаюсь». — Я прекрасно понимал в чём проблема и даже знал решение, но цель у меня была другая.

Я спокойно взял графики. Мои глаза, способные видеть структуру атомов, подтвердили то, что было на бумаге. Примеси сурьмы и мышьяка распределялись неравномерно, создавая микроскопические «островки», которые неконтролируемо ускоряли или блокировали движение электронов.

Но сказать «вы просто всё делаете неправильно» было нельзя. Нужно было перевести криптонскую макрофизику на язык земной термодинамики 50-х годов.

— Метод Чохральского хорош для идеальных условий, Вадим Евгеньевич. Но на нашем несовершенном оборудовании он всегда будет давать брак. Вам нужно переходить к методу зонной плавки. Вы не учитываете диффузию примесей в твердой фазе при остывании слитка, — ровно начал я, подходя к черной доске и беря кусок мела.

Я начал выписывать сложные дифференциальные уравнения термодинамики расплавов. Мел застучал по доске, выбивая рваный такт. В кабинете стало тихо, слышно было только шипение вытяжки и скрежет мела.

— Главная проблема кроется в температурном градиенте на фронте кристаллизации. Он абсолютно нестабилен. Из-за этого летучие примеси вытесняются не в жидкий расплав, как вы ожидаете по теории, а запираются внутри кристаллической решетки из-за слишком быстрого охлаждения периферии слитка.

Я быстро начертил температурный профиль процесса. Мои формулы описывали движение границы разделения фаз с такой точностью, какую земные физики достигнут лишь через десятилетие.

— Вы хотите сказать... — Лашкарёв подошел вплотную к доске, рассеянно сняв очки. Он щурился, пытаясь охватить взглядом всю математическую картину. — Что мы должны не ускорять процесс прохождения зоны расплава, а наоборот?

— Именно. Нужно замедлить скорость перемещения зоны расплава ровно в три целых и две десятых раза, — я дважды подчеркнул мелом выведенный коэффициент. — Более того, необходимо изменить геометрию индуктора. Не нужно греть слишком широкую зону. Стоит сузить кольцо индукционного нагрева до двух миллиметров и увеличить давление инертного газа — аргона — в камере, чтобы подавить испарение летучих компонентов. Иначе они осядут на стенках кварцевой трубы и потом снова попадут в расплав, загрязняя его.

Старый химик в углу тихо ахнул, отставив свою мензурку в сторону. Аркадий Ильич, наблюдавший за мной от осциллографа, так и замер с гаечным ключом в руке.

— Иван Петрович, — академик заговорил медленно, словно боясь разрушить хрупкую конструкцию новой теории. — В Советском Союзе нет учебников с подобным математическим аппаратом. Это... это подходы, которые здесь еще не применялись. Где вы могли это прочесть?

Я понял, что переборщил. Нужно было дать им зацепку, понятную здесь и сейчас, чтобы не выглядеть пришельцем из космоса.

— Вадим Евгеньевич, посмотрите на вторую секцию уравнений, — я быстро стер мелом кусок «абстракции» и заменил его классическим преобразованием Лапласа, адаптированным под их задачу. — Это частный случай для граничных условий вашего реактора. Если вы подставите сюда текущие значения давления аргона, то получите точное значение дефектов, которое Лев Борисович зафиксировал в прошлом протоколе. Я просто соединил разрозненные данные в одну систему.

— А?! — Лашкарёв схватил логарифмическую линейку. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только скрипом ползунка и тяжелым дыханием академика. Спустя пять минут он поднял голову. Его лицо было бледным.

— Порядок величин... Коэффициент распределения именно тот, который мы безуспешно пытались вычислить последние три месяца, —