Я - Красный сын - Николай Миронов

Глава 12. В жерновах Системы

Ночь в моей новой «золотой клетке» пролетела незаметно. Я провел ее, лёжа на кровати и размышляя о грядущем. Мой разум работал как часы, уже в тысячный раз выстраивая многоступенчатые планы технологического скачка, который не должен был выглядеть как магия, чтобы не вызвать панику в кабинетах на Лубянке.

Вскоре наступило утро.

И началось оно с завтрака в закрытой столовой на первом этаже ведомственного дома.

Едва переступив порог, я ощутил разительный контраст с тем миром, который покинул всего сутки назад.

Кормили здесь по послевоенным меркам поистине по-царски. Никакой пустой похлебки или черствого хлеба, который в селе берегли от получки до получки. На белоснежной скатерти передо мной стояла тарелка со свежим белым батоном, аккуратный брусок настоящего сливочного масла, глазунья из двух яиц с идеальными, не растекшимися желтками и стакан крепкого, сладкого черного чая с долькой дефицитного лимона. В колхозе люди горбатились за трудодни, сдавая лучшее мясо, яйца и молоко государству за копейки, а здесь это государственное изобилие лежало на столах как нечто само собой разумеющееся. Государство щедро кормило те умы, которые ковали его щит.

Но вот атмосфера в зале стояла тяжелая. Люди в строгих шерстяных костюмах ели быстро, сосредоточенно и молча. Они не поднимали глаз от тарелок, словно боясь выдать государственную тайну даже случайным стуком мельхиоровой вилки о фаянс. Ноябрь 1952 года диктовал свои правила. В воздухе висела невидимая, но осязаемая паранойя, словно предвестник грядущего «Дела врачей» и новых чисток. Я же ел спокойно, наслаждаясь вкусом, попутно оценивая окружение.

Мое зрение без труда проникало сквозь плотное сукно ведомственных пиджаков. Я видел, как затаенный страх физически изнашивает этих людей. Сердца некоторых колотились аритмично, выдавая под девяносто ударов в минуту даже в состоянии покоя. Сосуды были сужены от хронического стресса. Это были блестящие умы страны, но сейчас они напоминали загнанных лошадей.

За соседним столиком седой мужчина механически жевал хлеб. Сквозь ткань его пиджака и кожаный бумажник во внутреннем кармане я отчетливо видел сложенную вчетверо миллиметровку. Мне не нужно было щуриться, чтобы прочитать столбцы формул, описывающих период полураспада изотопов — секреты, за разглашение которых его бы точно не погладили по голове в подвалах Лубянки, сейчас были перед моими глазами как на ладони.

Слух выхватил из общего шума едва уловимое статическое гудение. Я скользнул взглядом по массивной хрустальной люстре и гипсовой лепнине под потолком. Там, умело замурованные в штукатурку, темнели металлические капсюли угольных микрофонов. От них по вентиляционным шахтам тянулись пучки медных проводов. Столовая «слушалась» тотально, фиксируя каждое неосторожное слово.

Молчание золото.

И не просто так. Слежка и контроль были вполне оправданы.

У самого выхода сидело двое мужчин. Их пульс был абсолютно спокоен, а холодные, расчетливые взгляды сканировали зал. Под мышками у них, скрытые просторными пиджаками, тяжело оттягивали портупеи табельные ТТ. Прямо-таки пастухи в стаде невероятно ценных и напуганных овец.

«Напоминает шпионский боевик».

Только без агентов с другой стороны.

Я невозмутимо отпил чай.

«Мой личный “пастух” тоже на месте».

Покончив с завтраком, я накинул пальто и вышел на морозное, звенящее от холода крыльцо. Буквально сразу дверца припаркованной у обочины служебной машины гостеприимно хлопнула.

— Петров, — сухо бросил Шевцов.

— Доброе утро, товарищ майор, — кивнул я, забираясь на заднее сиденье.

Затем мы двинулись в академию.

Пока водитель молча крутил баранку, пробираясь сквозь утренний, затянутый морозной дымкой Киев, Шевцов, сидевший рядом со мной на заднем сиденье, провел сухой инструктаж.

— Значит так, Петров. Процедура оформления по первой форме допуска займет время. Мы должны проверить каждую собаку в твоей деревне, — он достал из внутреннего кармана кителя серую картонную книжечку и протянул мне. — Это твой временный пропуск. Третья категория. Твой маршрут отныне строг: ведомственный дом — Институт — ведомственный дом. На работу и обратно тебя возит дежурная машина, — говоря это Шевцов кивнул в сторону водителя, — Вот это — лейтенант Волков. Он теперь твоя тень. Возит тебя туда-обратно.

После этих слов усатый и грозный на вид лейтенант кивнул мне в зеркало заднего вида.

— Понял.

— Это ещё не всё, — перебил майор, — Шаг влево, шаг вправо, походы в кино, на танцы, прогулки по Крещатику — запрещены. Любое отклонение от маршрута только после одобрения первого отдела. Никаких случайных знакомств на улице. Письма родителям будешь передавать в открытом виде через первый отдел, они сами проверят, поставят штамп и отправят. Всё ясно?

Я принял картонку, мазнув взглядом по своей фотографии и печатям.

«Временный пропуск № 47-Б.

Выдан: Петрову Ивану Петровичу.

Должность: Лаборант.

Допуск: Третья форма (Ограниченный)».

Ниже стояли две подписи — начальника Первого отдела и самого Шевцова.

— Понимаю, товарищ майор. Изоляция ради науки, — ровным тоном ответил я, пряча пропуск во внутренний карман пальто.

— Изоляция ради твоей же безопасности и блага государства, — холодно и жестко поправил Шевцов, буравя меня взглядом. — Американская и британская разведки сейчас землю носом роют в поисках любых наших разработок в области радиолокации. А ты у нас теперь, судя по восторгам академика Лашкарёва, — перспективный актив. Усёк?

— Так точно.

— И еще, Иван, — майор чуть подался вперед, понизив голос до доверительного, но лязгающего сталью шепота. — В лаборатории не болтай лишнего. Физика — пожалуйста. Политика, условия жизни в колхозе, слухи — забудь. Там люди разные. Кто-то делом занят, а кто-то чужие разговоры слушает. Мне бы очень не хотелось, чтобы твой блестящий ум пострадал из-за неосторожного слова.

Я лишь кивнул его словам.

— Так точно.

Пройдя многоуровневую проверку на вахте Института физики, мы поднялись на второй этаж.

Шевцов толкнул тяжелую, обитую дерматином дверь.

— Располагайся, — он кивнул на просторное помещение, уставленное лабораторными столами из мореного дуба, вытяжными шкафами, осциллографами и массивными трансформаторами, гудящими на низкой частоте. — Вадим Евгеньевич выбил тебе угол в этом секторе. Оборудование будем подвозить по твоим спискам. А чтобы тебя не отвлекала бумажная волокита…

Майор махнул рукой в сторону дальнего стола у окна, где за трофейной и явно перепаянной немецкой пишущей машинкой «Эрика» сидела девушка.

На ней был скромный, но отлично держащий форму жакет из плотной серой шерсти и строгая темная юбка ниже колен. Русые волосы стянуты в тугой, совершенно неприметный пучок, ни единого локона на свободе. На носу —