Я - Красный сын - Николай Миронов

— Знаешь, Иван, в нашем ведомстве не верят ни в чудесную наследственность, ни в сказки про самородков, — медленно произнес он, выпуская дым. — Вундеркиндов мы любим, холим и лелеем, если они работают на благо Родины. Но если выясняется, что самородку кто-то нашептывает... Зарубежные «голоса», например, или недобитые вредители в научной среде...

Он сделал эффектную паузу, ожидая, что я как-то отреагирую, но вместо этого я откинулся на спинку мягкого дивана и посмотрел ему прямо в глаза.

— Товарищ майор, — мой голос стал тише, но приобрел резонирующую плотность. — Если бы мне диктовали эти формулы зарубежные кураторы, американцы бы уже строили на их основе новые системы наведения для своих бомбардировщиков, а не слали письмами из украинского колхоза. Капиталисты отстают от того, что сейчас находится в моей голове, минимум на пять лет.

Я подался немного вперед:

— Я обращаюсь к советской науке, потому что это моя страна. И признаюсь, я перед ней в долгу. За то, что не пошёл в ФЗО, за то, что сидел в уютной школе, пока другие пахали, пока враг отнимал жизни солдат отечества… Мне нужны настоящие лаборатории и мощности Академии Наук, чтобы превратить теорию в практику. И если Министерство государственной безопасности будет тратить время на подозрения, вместо того чтобы дать мне паяльник, осциллограф и слитки чистого германия, эти пять лет форы мы потеряем безвозвратно.

Тишина в купе стала словно осязаемой. Лишь мерный, гипнотический стук железных колес на стыках рельс.

Шевцов медленно выпустил очередную струю дыма. Его зрачки сузились. Моя попытка перевести разговор из плоскости «преступление — наказание» в плоскость «ресурс — результат» была дерзкой. Слишком дерзкой.

— Не забывайся, Петров, — голос майора упал до тихого, ровного тона, в котором лязгнула сталь. — Ты просишь ресурсы Академии Наук. Допустим. Государство действительно может тебе их дать, если ты так хорош, как пишешь и пытаешься показать. Но оно не терпит дерзких игр. Если выяснится, что твои формулы — это пустышка, созданная для того, чтобы сбежать из колхоза, или если за твоей спиной стоит кто-то, чьи цели расходятся с интересами Родины... Спрос с тебя будет не как с шестнадцатилетнего юнца. Спрос будет как со взрослого вредителя. Осознаешь?

Он не повышал голоса и не сыпал угрозами. Ему это было не нужно. За ним стояла система, которая не прощала ошибок.

— Я осознаю правила, товарищ майор, — я не отвел взгляда и не дрогнул. — Я не ставлю условия. Я предлагаю результат. Вы даете мне возможности, я даю стране технологии. И я готов отвечать за каждую свою формулу.

Шевцов нахмурился. Вероятно, мой холодный, и циничный прагматизм сбил его с толку. Он ожидал юношеской бравады, страха или наивных клятв в верности идеалам. А получил расчетливого партнера по сделке.

Я показал себя патриотом, но не глупым фанатиком.

Майор стряхнул пепел в пепельницу на столике. В его сухом голосе появилось нечто, отдаленно похожее на профессиональное уважение.

— Дерзкий ты. Но смышлёный, — наконец произнес он. — Академик Лашкарёв просил привезти своего «гения» — я его везу. Посмотрим, как ты запоешь, когда он задаст тебе задачку, которой нет в трофейных журналах. А пока спи. Завтра будешь в столице.

— Так точно.

Я кивнул и обернулся к окну, в котором отражалось мое собственное лицо.

Полагаю, проверка пройдена?

По крайней мере одна из них. Система со скрипом приняла меня в свои тяжелые жернова. Теперь главное — не позволить ей себя перемолоть. Оказаться той самой деталью, которая перестроит весь механизм под себя. И знания здесь далеко не самое главное. Ну, а дальше… Я не сомневался, что вскоре ко мне приставят человека. И чем выше будут мои результаты, тем скорее это случится. Вопрос лишь в том, кого? Такого же прямолинейного волкодава, как Шевцов? Или кого-то похитрее, готового не только задавать вопросы?

*

Шевцов уснул только за полночь. Долго курил в тамбуре, затем шуршал какими-то бланками при свете тусклого желтого бра, и лишь после того, как «убедился», что я уснул, повернулся на бок.

Едва его сердцебиение замедлилось, перейдя в фазу глубокого сна, я открыл глаза. Сон мне, очевидно, не требовался. Но ему знать об этом было не обязательно. Я и без того составил очень подозрительную картину. Впрочем, иначе было никак. Даже я не мог предугадать, что так вымахаю за эти два года. Поэтому теперь было необходимо обернуть это в преимущество.

Лежа на спальном месте в абсолютной темноте, я позволил своим чувствам расшириться. Зрение легко скользнуло сквозь переборки вагона.

Там располагались плацкартные и общие вагоны. На жестких деревянных полках, в проходах, подложив под головы тощие узлы с пожитками, спали люди. Я слышал, как плачет грудной ребенок, слышал надрывный, булькающий кашель старика. Видел сквозь металл переборок культи спящего ветерана — одного из тысяч «самоваров», оставивших свои ноги под Ржевом или Курском.

Мой слух выхватывал обрывки их беспокойных снов, их тяжелое дыхание, биение их уставших, изношенных сердец.

Другие же ещё не спали.

— Мама, я хочу кушать…

— Господи помилуй. Убереги нас от лукавого…

— Молись в другом месте карга! Где был твой бог, когда убивали моих сыновей?!

Вот она — страна-победительница. Истерзанная, истекающая кровью, живущая впроголодь, но продолжающая упрямо тащить себя вперед. И вот он я — в мягком купе с чекистом, едущий внедрять технологии Криптона. Но было ли им до этого дело?

Контраст между роскошью номенклатурного вагона и нищетой общих мест резанул по нервам. Я невольно сжал кулаки, а затем прикрыл глаза, усилием воли сужая радиус восприятия обратно до размеров купе.

Скоро всё изменится. Даю слово.

*Эйдетизм — особый вид памяти, преимущественно на зрительные впечатления, позволяющий удерживать и воспроизводить в деталях образ воспринятого ранее предмета или явления.

*Казбек — долгое время являлись одним из символов престижного потребления и высокого уровня жизни курящего, принадлежности к высшим слоям общества. Стоили в несколько раз дороже других папирос и продавались исключительно в коммерческих магазинах и спецраспределителях для партноменклатуры.

*«Самовар» — так называли тяжело искалеченных ветеранов Великой Отечественной войны, лишившихся обеих ног и обеих рук (или только ног, если ампутация была очень высокой).

*Абвер — орган военной разведки и контрразведки Германской империи, Веймарской республики и Третьего рейха в 1919–1944 годах. В годы Второй мировой войны занимался шпионажем, организацией диверсий