Я - Красный сын - Николай Миронов

Майор затянулся глубже.

«По прибытии запросить установку круглосуточного негласного наблюдения, — мысленно начал составлять рапорт Шевцов. — Проверить всю родню до дореволюционных времен. Что-то с этим парнем не так…»

Если раньше это было подозрительно, после личной встречи это стало аномалией.

«Парня готовили? — мысли Шевцова заработали в привычном, сухом оперативном русле. — Кто? Недовыявленная ячейка Абвера во время оккупации? Секретная лаборатория нацистов, о которой мы не знаем? Накачали его знаниями, заложили спящего агента, чтобы он легализовался через науку и проник в святая святых советского ВПК? Идеальная выдержка. Феноменальные знания. Физически развит как диверсант... Стоит также проверить весь район на предмет старых немецких бункеров или схронов. Поднять дела всех физиков, пропавших без вести с тридцать восьмого года».

Машина подпрыгнула на очередном ухабе. Шевцов снова посмотрел в зеркало. Иван Петров сидел неподвижно, словно каменное изваяние, и легкая, едва заметная тень снисходительной усмешки тронула его губы. Словно он прочитал мысли майора от первого до последнего слова.

«Дьявольщина», — Шевцов поежился и отвернулся к лобовому стеклу.

***

До станции мы ехали молча.

Шевцов не пытался завязывать светских бесед, а я между тем изучал его. Мой слух, откалиброванный на фоновый режим, легко выхватывал частоту его дыхания, поскрипывание кожаной портупеи под драповым пальто и микроскопические движения зрачков, отражающихся в зеркале заднего вида.

Майор явно был профессионалом. Из тех, кто не машет шашкой, а анализирует. Таких в органах ценили. И именно такие могли стать проблемой, если недооценить их интеллект.

На узловой станции нас ждал поезд. Майор провел меня в вагон «СВ» — мягкий, пронизанный дорогим табаком и мастикой, обитый красным деревом, с тяжелыми бархатными шторами на окнах.

«Вот это сервис».

Для обычного колхозника из 52-го года это был бы шок, сопоставимый с полетом на Луну. Да даже плацкарт показался бы покоями императора. Я же лишь равнодушно скользнул взглядом по интерьеру и забросил свой потертый чемодан на верхнюю полку, даже не напрягшись. Нужно было держать лицо.

Шевцов следом закрыл дверь купе, щелкнув замком. Пространство сузилось до нескольких квадратных метров.

— Чай будешь? — спросил он, снимая пальто и вешая его на медный крючок. Под пальто оказался безупречно сидящий серый китель.

— Не откажусь, товарищ майор.

Вскоре проводница принесла два стакана в тяжелых мельхиоровых подстаканниках, звонко позвякивающих в такт движению. Поезд мягко дернулся и начал набирать ход. За окном замелькали черные силуэты деревьев лесополосы, припорошенные первым снегом.

Интересно, как скоро я вернусь? С моей скоростью это вопрос нескольких секунд, но всё же…

— Значит, физика твердого тела, — Шевцов размешал сахар, не сводя с меня цепкого, тяжелого взгляда поверх стакана. — Объясни-ка мне, Иван. Как парень, который вырос среди навоза и коров, додумался до вещей, над которыми седеют профессора в закрытых институтах Москвы и Ленинграда?

Это был первый настоящий допрос. Не в подвалах на Владимирской, а здесь, под размеренный стук колес. Я ждал его.

— Вы когда-нибудь смотрели на радиоприемник изнутри, товарищ майор? — спокойно ответил я, осторожно отпивая горячий, обжигающий чай. — Ламповый. Здоровый и раскаленный, и жрущий электричество, как не в себя. Но при этом хрупкий. Одна стеклянная колба перегорела — и всё, связи нет.

Шевцов прищурился, но медленно кивнул.

— Я смотрел на этот приемник и разочарованно думал — «это тупик», — продолжил я, включив внутреннего лектора. Это была чистая, незамутненная логика «прогрессора», увлеченного собственными идеями. — Природа не строит сложные системы из вакуума и хрупкого стекла. Она куда гениальней. Природа использует совершенные структуры. Кристаллы. Поэтому, если мы хотим, чтобы наши ракеты летали точнее, а радары видели дальше, нам нужны мощные вычислительные машины. Но если строить их на лампах, они будут размером с этот вагон. Значит, нужно менять элементную базу. Твердое тело. Германий. А в перспективе — кремний.

Я сделал паузу. Сердце Шевцова билось ровно, но в ритме появилась легкая синкопа профессионального интереса.

— Знания? — я пожал плечами, предвосхищая его следующий вопрос. — Библиотека в райцентре и старые школьные учебники. А главное — война, товарищ майор. Мужики с фронта столько трофейного добра натащили... Немецкие полевые рации, разбитые приемники, технические справочники. Я их годами собирал по сараям, разбирал и чинил. Я даже собрал свой собственный приёмник, используя трофейный «FF-33». Немецкий и английский выучил сам, со словарем, чтобы понять, как забугорные инженеры чертят схемы. А дальше — просто математика и логика.

Всё это я не взял с воздуха. Год за годом я действительно собирал знания, лишь за тем, чтобы поведать эту легенду, и чтобы к ней по крупицам пришли ещё раньше.

Поэтому Шевцов усмехнулся. Злорадно, коротко.

— Трофейные журналы, значит. Да еще и языки выучил. Сам?

Я выдержал паузу ровно настолько, чтобы он понял: я не боюсь этого вопроса.

— У меня хорошая память. Я способен запомнить учебник, лишь раз прочитав его. Каждый из них здесь, товарищ майор, — я с улыбкой подвёл палец к виску.

Ответ про кружок юных техников сработал бы только на полном профане, а передо мной сидел человек, который собрал достаточно информации в селе. Ванька «дурачок» был давно в прошлом. Я знал школьные предметы лучше любого учителя.

— Эйдетическая память, — майор кивнул. — Это мы заметили.

Он достал портсигар, щелкнул крышкой. Закурил очередной «Казбек». Густой сизый дым медленно поплыл под потолок купе. Внезапно Шевцов сменил тон. Его взгляд стал острым, как бритва.

— Память — это хорошо, Петров. Вот только… Мышцы ты тоже трофейными книгами нарастил? — он ударил вопросом наотмашь, пытаясь выбить меня из колеи. — В колхозе народ лебеду с крапивой ест, а у тебя спина и плечи, как у штангиста-рекордсмена. Ты свой чемодан на полку забросил, даже не вздохнув. Кто тебя так откармливал? Или, может, спецпаек откуда получал?

Я внутренне усмехнулся. Блестящая аналитика.

— Наследственность, товарищ майор, — мой пульс остался идеально ровным. — Дед по отцовской линии кузнецом был, подковы голыми руками гнул. А в колхозе я с десяти лет мешки с зерном таскаю, лес валю да вилами на сенокосе машу. Председатель не даст соврать. Хочешь выжить и семье помочь — станешь сильным. А ем я то же, что и все. Картошку, хлеб да молоко от своей коровы. Никаких спецпайков.

Шевцов долго смотрел на меня, не мигая. Искал ложь в микромимике, в интонации, но видел лишь ледяное спокойствие крестьянского сына,