Я - Красный сын - Николай Миронов

Я протянул руку к консоли и извлек кристалл. Алый ромб мягко пульсировал теплом в ладони. Вся мудрость мертвой цивилизации, уместившаяся в кармане брюк.

— Совершенство науки.

Повинуясь моей мысленной команде, кристалл сжался, уплотнив структуру, и превратился в крошечную алую горошину. Я спокойно закатал её в толстый шов пиджака. Теперь наследие Криптона всегда будет со мной. Разумеется, в будущем стоит подобрать более надежное место. Кольцо? Как вариант.

— Протокол «Маскировка», — мысленно обратился я к кораблю.

Обшивка тускло мигнула.

— Уйти в спящий режим. Глубокая консервация. Активация только по моему прямому тактильному контакту.

Люк беззвучно закрылся. Металл перестал пульсировать светом, став похожим на кусок мертвого, серого свинца. Он подчинялся мне беспрекословно.

Но оставить его в яме на глубине всего шести метров я не мог. Случайная траншея, пьяный тракторист или решение вырыть новый погреб — и секрет века будет раскрыт. Родители не были надежной защитой. Нельзя игнорировать фактор случайности.

Поэтому первым делом я оплавил стенки шахты тепловым зрением, превратив рыхлую землю в стекловидную корку. Это было необходимо сделать, дабы последующая трамбовка не привела к яме.

Затем я взялся за лопату.

Сверхскорость — удивительная вещь. Стоило мне сфокусироваться, как мир вокруг словно замер. Мои руки превратились в размытое пятно. Лезвие лопаты вгрызалось в плотную землю с такой силой и частотой, что металл начал ощутимо нагреваться от трения. Пришлось даже слегка замедлиться. Я углублял шахту, отбрасывая грунт наверх с математической точностью, чтобы не повредить стены сарая.

Между тем, капсула, под весом которой я вынимал землю, плавно опускалась всё ниже.

Десять метров. Двадцать.

Пятьдесят метров.

«Достаточно».

На такой глубине её не засечет ни один георадар пятидесятых годов. Да даже мне было бы непросто её обнаружить, не ищи я целенаправленно. Ну, а даже если докопаются — кристалл всё равно у меня.

Выбравшись наверх, я задействовал микроконтроль мышц. Сверхскоростными, выверенными движениями я обрушил края ямы, засыпал всё выкопанной землей и утрамбовал её с чудовищной силой, превращая рыхлый чернозем в монолитную бетонную плиту. Затем восстановил деревянный пол. Я вгонял старые ржавые гвозди обратно в те же самые отверстия голыми пальцами, дозируя усилие до микрона. Следом раскидал солому в том же «творческом беспорядке».

— Идеально.

Через пять минут амбар выглядел так, словно сюда не ступала нога человека уже лет десять. Даже Шерлок Холмс не нашел бы следов взлома.

— Ладно, пора за работу.

Пока стоило вернуться к привычной сельской рутине, постепенно готовясь к отъезду.

*

Вскоре наступило лето 1952-го года. Последнее лето дома.

Я знал, что уеду. После получения наследия я окончательно «вырос».

Загрузив в мозг архивы, я почти перестал спать. Хотя и раньше делал это скорее из привычки. Просто теперь было чем заняться — я тратил всё время на аналитический труд.

Я сопоставлял передовую земную науку с криптонской базой. Увы, разрыв был колоссальным. По сравнению с Криптоном человечество все еще сидело в песочнице каменного века, радостно постукивая друг друга ядерными дубинками.

— Работы предстоит непочатый край.

Но я не мог просто прийти в Кремль и выложить на стол чертежи варп-двигателя или реактора нулевой точки. Они просто уничтожат себя, устроив локальный армагеддон в первой же лаборатории. И боюсь, даже мой жесткий контроль не спасет их от человеческой природы.

Нужен был мост. Плавный, контролируемый эволюционный переход.

— И он начнется уже совсем скоро.

Мне было физически тесно в этом селе, тесно в этой казенной одежде. И родители тоже чувствовали эти изменения.

Мать, Марья, стала всё чаще смотреть на меня с затаенной грустью. Она молча накладывала мне двойную порцию каши, осторожно гладила по голове, но в уголках её глаз стояли слезы.

Она, с ее крестьянской чуйкой, всё понимала: птенец вырос. И это был не кукушонок — это был орел. И старое гнездо стало ему слишком мало.

— Ванюша, — тихо сказала она однажды вечером, перебирая спелую вишню на варенье: — Ты ведь уедешь?

Я отложил нож, которым потрошил рыбу, а затем посмотрел на её натруженные руки и постарался бодро улыбнуться:

— Уеду.

В ответ она горько вздохнула, качая головой:

— Эх... А я всегда знала, шо так и буде… Тоби здесь... Не место. Ты, другий.

Она не сказала «чужой». Она сказала «другой». Это согревало сердце.

— Прости за это, мам… — я отряхнул руки и подошёл ближе, присев рядом: — Просто знай, я всегда буду вашим сыном. Ладно?

Это было всё, что мне пришло в голову в тот момент. Я не знал, как правильно выразить свою благодарность. Но я точно знал, что отплачу им не словами, а действиями.

Мама молча кивнула, смахнула слезу тыльной стороной ладони и со вздохом сказала:

— А куда ж ты денешься? Помни тольку… Ты принадлежишь не нам. Ты принадлежишь... Всьому миру. Так Бог пожелав.

Бог, да?

— Обещаю, мам.

Я знал, что через призму веры её было гораздо легче принимать мою природу.

Отец же был куда более прагматичен. Он не лил слез, а учил меня жесткой житейской мудрости.

— Помни, Иван, — наставлял он, обучая меня запрягать старика Гнедого, хотя я мог бы утащить его телегу на одном мизинце: — Сила — це добре. Но сила без головы — це беда. У нас в роте був силач, подковы гнув… Васька, смелый хлопец… А снайпер його зняв первым. Потому що висунувся. Не висовуйся, сынку. Бий первым, якшо треба, но так, щоб никто не поняв, откуда прилетело!

— Сколько раз ты рассказывал эту историю?

— А это шоб ты уразумел!

Я улыбался, но не отрицал — золотые слова. Мой отец, как и матушка, верил в высшие силы, но война накрепко вбила в него простое правило: жизнь важнее любой идеологии. Когда на кону стоит выживание, высокие слова о справедливости ничего не значат. Бей первым, действуй как партизан и всегда, каждую секунду, думай головой.

Именно этому солдатскому совету я и следовал, когда только начал писать письма в редакции.

Однако, прежде, несколько месяцев назад, я провел небольшую «спецоперацию».

Глава 9. Конец детства

Я прекрасно понимал, как работает государственная машина. Любая корреспонденция, идущая в адрес Академии Наук от неизвестных лиц с прорывными идеями, неизбежно ложится на стол профильного отдела МГБ. Прежде чем отправить мне официальный ответ, «органы» обязательно