Я - Красный сын - Николай Миронов

На дворе стояли послевоенные времена, и бюрократический аппарат в УССР, особенно в сельской глубинке, ещё не восстановился окончательно. Бардака в бумагах хватало, чем я и воспользовался.

За ночь до отправки финального письма с реальным обратным адресом, я совершил короткий марш-бросок к бревенчатому зданию нашего сельсовета.

Операция прошла без сучка и задоринки. Рентгеновское зрение позволило мне увидеть устройство допотопного замка на железном ящике с документами, а микроконтроль мышц — провернуть дужку гвоздем так, чтобы не оставить ни единой царапины на металле.

Я быстро нашел восстановленную похозяйственную книгу за 1944-й год — время, когда село освободили и заново переписывали выжившее население.

Дальше в дело вступила физика.

Тончайший, сфокусированный до толщины волоса луч теплового зрения ударил в нужную строчку на бумаге. Ранее я намеренно тренировался на старых газетах, чтобы рассчитать мощность: чернила мгновенно вскипели и испарились микроскопическим облачком сажи, даже не подпалив рыхлую, пожелтевшую бумагу. А затем я, с идеальной точностью скопировав нажим пера, угол наклона и витиеватые завитушки сельского писаря, вписал новую дату рождения — 1936-й год.

— Идеально.

Если не смогу стать учёным, то преступник из меня получится знатный.

Усмехнувшись, я закрыл книгу и убрал её на место.

Да, я повысил свой возраст по документам, сделав себя шестнадцатилетним. Делать себя старше было невыгодно — загремел бы под призыв в Советскую Армию, а тратить годы на маршировку на плацу в мои планы категорически не входило. Шестнадцать же — возраст идеальный. Это официальный повод для получения первого паспорта (что для колхозника в те годы было почти чудом, возможным лишь при вызове на учебу), время вступления в комсомол и отличный старт для статуса молодого научного самородка. Ждать своего совершеннолетия еще два реальных года было бы непозволительной тратой времени.

Что касается школьных журналов… Их я намеренно трогать не стал.

Во-первых, править всё — значит оставить слишком много следов. Я пока не умел стирать память учителям и тем, кто знал мой «выдуманный» возраст. Во-вторых, кристально чистые, идеальные документы всегда вызывают у матерых чекистов больше подозрений, чем понятный бытовой бардак. Я собирался скормить им логичную и жизненную легенду.

Оставалось самое сложное — проинструктировать родителей.

Когда вернулся домой, плотно затворив ставни, я посадил отца и мать за кухонный стол.

— Мам, пап… — начал я слегка неуверенно. Не хотелось впутывать их в это. Но иначе было нельзя. По крайней мере я себя в этом убедил.

Пламя керосинки бросало на стены резкие, дерганые тени.

— Ты чого это, сынку? Случилось чого? — встревожилась мать.

— Иван, кажи уже, як есть, не тягни кота за хвост, — нахмурился отец.

— Скоро мной заинтересуются важные люди из столицы, — сказал я, глядя им прямо в глаза. Мой голос звучал ровно, поскольку я подавил все лишние эмоции. — Они будут проверять всё, и если увидят парня ростом под метр восемьдесят, с моим телосложением, которому по школьным бумагам четырнадцать — они начнут задавать неудобные вопросы. Вы сами знаете, как это бывает и что может случиться после.

Мать побледнела как полотно и быстро, мелко перекрестилась. Отец мрачно сжал мозолистые кулаки. Уверен, он-то уже думал об этом. Я выглядел слишком необычно. Даже несмотря на то, что я старательно делал вид, будто просто увлечён гирями и турником, за последний год я аномально прибавил в габаритах. Если бы не слегка незрелые черты лица, я бы уже сейчас сошёл за двадцатилетнего.

— Шо предлагаешь, Иван? — глухо спросил отец, доставая самокрутку, но так её и не прикурив.

— Всё просто. Для всех чужих — я родился в тридцать шестом, — серьёзно предложил я. — А в школе я числился младше исключительно по вашей инициативе.

Отец нахмурил кустистые брови, но я поднял руку, останавливая его возражения:

— Послушайте. Вы скажете следователю правду, которую он легко поймет и в которую захочет поверить. Скажете, что во время немецкой оккупации старые метрики сгорели. А после войны, когда восстанавливали списки, вы намеренно скинули мне пару лет. Чтобы меня, здорового подростка, не загребли по трудовому призыву в ФЗО. Сделали меня «маленьким», чтобы уберечь и оставить при себе. Таких «переростков» по стране после войны — сотни тысяч. Органы с этим мелким саботажем каждый день сталкиваются.

В глазах отца мелькнуло понимание, смешанное с невольным уважением.

— Вот оно как… Каков шельмец.

Это была идеальная, железобетонная крестьянская ложь. Понятная любому следователю МГБ, потому что она опиралась на базовый человеческий инстинкт — страх за своего ребенка.

На фоне того, какие знания я готовился передать Академии в Киеве, на эту жалкую махинацию с возрастом кураторы просто закроют глаза, влепив отцу максимум копеечный административный штраф.

— А теперь я вырос и решил сделать вклад в науку, как достойный советский гражданин, — закончил я мысль, подводя черту. — Вся эта ложь — ради вашей безопасности.

Родители согласились без лишних споров. Страх перед репрессиями и машиной госбезопасности в те годы был несравнимо сильнее любых моральных терзаний о лжи государству. Жестокая война научила их выживать, подстраиваясь под систему.

В остальном, сомнительно, что они подвергнутся суровому допросу. Причин просто не было. Да и я бы не позволил. Ни за что и никогда. Это был мой «криптонит». Поэтому я поклялся себе, что любой угрожающий моей семье будет похоронен навеки.

*

Я пришел в этот мир растерянным, испуганным попаданцем. Сейчас же я уходил стратегом.

После опросов в селе и разного рода проверок, за мной наконец пришли лично.

Никакого официального письма с гербовой печатью или почтового перевода на билет. Министерство работало со свойственной ему педантичностью и подозрительностью. Впрочем, я это предвидел. Когда из глухого украинского села в Академию Наук приходят выкладки по физике полупроводников, опережающие время на десятилетие, Система не присылает билетик.

Она присылает человека.

Тёмно-зелёный, изрядно облепленный грязью и уже устаревший в СССР ГАЗ-67, медленно, переваливаясь на ухабах, въехал в село, распугивая кур и заставляя местных оборачиваться, а некоторых старух креститься при виде людей в кабине. Пусть они и были в штатском, но все всё понимали.

Машина остановилась аккурат у нашего двора.

Из кабины справа вышел мужчина лет тридцати пяти. Сначала появились ноги в хромовых сапогах, потом он выпрямился во весь рост — невысокий, но хорошо скроенный. Добротное драповое пальто, серая кепка, сдвинутая на затылок, и тот самый взгляд, которым смотрят люди, привыкшие видеть других насквозь. Таким