Я - Красный сын - Николай Миронов

Шевцов не стал стучать. Он просто взялся за тугую медную ручку, навалился плечом, и тяжелая створка беззвучно, как дверь сейфа, подалась внутрь.

Кабинет начальника режима действительно больше походил на допросную. И, судя по привинченным к полу стульям, эту функцию он периодически выполнял.

За массивным столом, на котором не было ничего, кроме дискового телефона и пресс-папье, сидел грузный мужчина с седыми висками. Одет он был в штатский костюм, но военная выправка угадывалась безошибочно. За его спиной возвышались три огромных огнеупорных сейфа.

— Хм? — Начальник Первого отдела не удивился нашему визиту. Он лишь коротко, по-деловому кивнул Шевцову, признавая в нем своего, и перевел на меня немигающий, тяжелый взгляд.

Не сказав ни слова, он открыл ящик стола, достал несколько казенных бланков и бросил их на зеленое сукно, придвинув ко мне.

— Читай внимательно, Петров. И подписывай каждую страницу, — сухо скомандовал Шевцов, вставая у меня за спиной.

Я пробежал глазами по убористому шрифту. Подписка о неразглашении государственной тайны. Обязательство не вступать в контакты с иностранными гражданами. Ознакомление со статьей 58 Уголовного Кодекса РСФСР — измена Родине, шпионаж, разглашение тайн. Высшая мера социальной защиты — расстрел с конфискацией имущества.

Обычный деревенский парень на моем месте должен был бы покрыться потом, представляя пулю в затылок в подвалах Лубянки. Но я прекрасно понимал реалии: таких, как я, не расстреливают. В случае провала государство просто упакует меня в «шарашку» — закрытое тюремное КБ, где я буду ковать щит Родины за пайку хлеба и призрачный шанс на амнистию.

Я взял ручку с пером, макнул в чернильницу-непроливайку и спокойно, твердым, выверенным почерком расписался везде, где требовалось. Мой пульс оставался таким же ровным, как у спящего младенца.

Начальник отдела молча забрал бумаги, промокнул их тяжелым пресс-папье и убрал в свой массивный огнеупорный сейф, с лязгом провернув ключ.

Шевцов же, стоявший всё это время у меня за спиной, не сводил с моего лица сканирующего взгляда. В нем снова мелькнуло то самое подозрительное, но уже явное профессиональное уважение.

Остаток дня поглотила государственная бюрократия. Меня отвели к ведомственному фотографу, а затем заставили от руки заполнять бесконечные листы подробнейшей автобиографии. Требовалось указать всех родственников чуть ли не до царя Гороха, чтобы Первый отдел мог убедиться в отсутствии связей с кулаками, предателями или заграницей. Мой внутренний историк лишь холодно усмехался, пока рука методично выводила безупречную крестьянскую легенду семьи Петровых. Впрочем, уверен, всё это было лишь за тем, чтобы после сверить с тем, что накопают оперативники.

Затем мы с Лашкарёвым битых три часа составляли в его кабинете первичные списки необходимого оборудования и химикатов: от плавиковой кислоты и фосфора до кварцевых труб и вакуумных насосов. Шевцов всё это время находился рядом, безмолвной серой тенью контролируя каждый мой вздох.

Лишь ближе к вечеру служебная «Победа» увезла нас с территории Института.

Меня поселили не в тесном студенческом общежитии, как можно было бы ожидать, а в специальном крыле ведомственного дома на тихой окраине Киева. Это была классическая «золотая клетка» для особо ценных кадров. Мотив очевиден — максимальный комфорт в обмен на минимизацию любых контактов с внешним миром.

— Располагайся, — Шевцов лично сопроводил меня до двери квартиры на третьем этаже. — Инструкции, надеюсь, запомнил. Завтра утром у подъезда тебя будет ждать дежурная машина. Не задерживайся.

— Так точно, товарищ майор.

Как только за чекистом закрылась дверь, я осмотрелся. Комната оказалась просторной, с натертым паркетным полом, массивной кроватью и добротным письменным столом из темного дуба. На столе стояла лампа с зеленым стеклянным абажуром — бессменный символ советского номенклатурного уюта.

«Мне нравится».

Явно лучше того, что было. Не в обиду отцу с матушкой.

Я поставил чемодан на пол и подошел к окну. Во дворе шумели голые ветви тополей, за которыми сгущались ноябрьские сумерки.

«Хороший вид».

В тот же момент я «включил» зрение.

Стены комнаты стали прозрачными, послойно обнажая обои, штукатурку, дранку и кирпичную кладку.

И я тут же увидел всё самое «важное».

Два скрытых угольных микрофона. Один искусно замурован в стене за чугунной батареей, второй — в лепной розетке люстры. Тончайшие медные провода, словно кровеносные сосуды этой системы, уходили сквозь перекрытия на первый этаж. Там, в глухой каморке без окон, мерно крутились бобины магнитофона, а за пультом сидел дежурный слухач в наушниках.

Но он был там не один.

Моё зрение четко обрисовало второй анатомический силуэт. Женщина.

Мой слух мгновенно выхватил её пульс. Сердце билось совершенно иначе, нежели у скучающего радиста. Ритм был холодным, как ход швейцарских часов — ровно 55 ударов в минуту. Дыхание глубокое, диафрагмальное. Она стояла неподвижно, визуально контролируя улицу и пути отхода. Никаких суетливых движений.

Обычный человек так не звучит и так не стоит. Так ведет себя элитный хищник, привыкший работать в тени, а раз она рядом с прослушкой...

Персональный куратор? И тот факт, что это женщина, говорил об изощренном психологическом расчете министерства по отношению к шестнадцатилетнему юноше.

Я внутренне усмехнулся. Все эти меры предосторожности для меня были детской забавой. При этом я не осуждал систему. Времена требовали подобных мер, и я бы тоже их принял, учитывая мировую обстановку.

«Ладно, пора за работу. Но сначала — небольшое представление для слушателей».

Не стоило перегибать с хладнокровием.

Я нарочито громко топнул сапогами. Прошелся по паркету, с легким скрипом открыл и закрыл дверцу тяжелого дубового шкафа. Подошел к кровати, с силой надавил на пружинный матрас и выдал тихое, восхищенное:

— Ого. Вот это хоромы.

Затем прошел в уборную, с металлическим лязгом повернул кран, пустил воду и с плеском умыл лицо. Пусть думают, что я очарован роскошью и ошеломлен масштабами. Мой пульс при этом оставался абсолютно ровным.

И только после этого аудиального спектакля я подошел к столу, щелкнул выключателем лампы с зеленым абажуром, достал из чемодана чистую тетрадь и начал методично писать формулы.

Осталось всего несколько месяцев до марта 1953-го года. До дня, когда рухнет старый мир, и мне выпадет шанс подняться ещё выше. За это время мне стоит привлечь как можно больше внимания и максимально проявить себя.

И на это у меня уже был заготовлен план.

*Бабий Яр — Во время Великой Отечественной войны немецкие войска использовали Бабий Яр как место массовых расстрелов. По разным подсчётам, в Бабьем Яру в период с 1941 по 1943