Я - Красный сын - Николай Миронов

* СМЕРШ — название ряда независимых друг от друга контрразведывательных организаций в Советском Союзе во время Второй мировой войны. В 1946 году контрразведка «Смерш» прекратила своё существование — её сотрудники вошли в состав 3-го управления нового Министерства государственной безопасности (МГБ) СССР.

Глава 11. Академия наук

*

Утро встретило нас густым, пронизывающим до костей ветром.

Мы прибыли в Киев.

«Как шумно», — невольно поморщился я, покидая поезд.

Два года я жил в относительной тишине деревни, и лишь несколько раз выбирался в спецхран, но то было ночью, потому я и не застал всей этой оглушающей какофонии звуков.

Свист паровозных гудков, скрежет тормозных колодок, гул тысяч голосов на русском и суржике. Шуршание тяжелых шин «ЗиСов» и звон трамваев по брусчатке. А ещё — радиоволны, магнитные поля проводов, низкочастотный гул работающих трансформаторов.

Мой мозг мгновенно зарегистрировал терабайты лишней информации.

На третьем пути у паровоза микротрещина в котле — давление пара неравномерно, вероятно, взорвется через пару месяцев, если не заварят.

В толпе у газетного киоска карманник аккуратно подрезает кошелек — я слышал треск рвущейся подкладки.

В сырых подвалах вокзала крысы дерутся за кусок хлеба. Жуткий писк.

Я стиснул зубы и волевым усилием опустил «фейдеры» восприятия. Заглушил фон. Сузил радиус слуха до десяти метров. Мир снова обрел привычные границы, хотя в висках осталась легкая, пульсирующая тяжесть.

— Идем, Петров. Не отставай, — сухой голос Шевцова вырвал меня из легкого оцепенения.

Майор, разумеется, не собирался толкаться вместе со мной в общей людской массе. Мы миновали главный перрон, свернув в сторону служебного выхода, огороженного чугунной решеткой. Охранявший её милиционер, едва завидев красную книжечку в руке Шевцова, мгновенно вытянулся в струну и поспешно отворил калитку.

На мощеной служебной стоянке, в стороне от гужевых повозок и редких городских такси, нас уже дожидался транспорт.

Служебная «Победа» ГАЗ-М20. Мышино-серая, с покатой, передовой для своего времени аэродинамичной крышей и сверкающим на утреннем морозе хромом радиатора. Для обычного советского гражданина пятьдесят второго года — предел мечтаний. Для меня — недвусмысленный маркер моего нового статуса.

Водитель в неприметном темном пальто и кепке молча, но предупредительно распахнул заднюю дверцу.

Я забрался внутрь, сразу оценив мягкость широкого дивана, пружинящего под весом тела. В салоне тепло пахло бензином, обувным гуталином и качественным табаком. Разительный контраст с тем выстуженным, тряским армейским ГАЗ-67, на котором меня увозили из родного колхоза.

Шевцов тяжело опустился на переднее пассажирское сиденье и захлопнул дверь.

— В Институт, — коротко бросил майор водителю.

Двигатель утробно, ровно заурчал, и тяжелая машина плавно тронулась с места.

Я откинулся на спинку сиденья, глядя в окно.

«Теперь всё по запросу, да?»

Аппаратная машина госбезопасности взяла меня в оборот, и смена транспорта была лучшим тому доказательством. Из подозрительного деревенского юнца, которого везли на допрос, я официально перешел в категорию ценного груза, который нужно беречь. Но, это как посмотреть, не продолжай я доказывать свою ценность — всё закончится не успев начаться.

Пока служебная «Победа» везла нас по мосту через серый, свинцовый Днепр, я разглядывал город. Киев восстанавливался. Для историка увидеть это воочию было бесценным опытом. Знаменитый Крещатик еще лежал в лесах, но сталинский ампир уже поднимался из руин. Строгие, помпезные фасады, широкие проспекты.

Моя память заботливо подкидывала факты из прошлой жизни: главная улица была заминирована и взорвана радиофугасами отступающими советскими войсками осенью 41-го. Немцы добили остальное, но первопричиной были директивы НКВД. Теперь же город отстраивали заново: военнопленные, местные жители и комсомольцы-добровольцы. А где-то там, за чертой города, лежал «Бабий Яр», еще не до конца засыпанный землей и песком.

Это был город-победитель. Израненный, несущий в себе братские могилы, но не сломленный. Истинный феникс.

Но я видел и другое. Усталые, изможденные лица прохожих в поношенных шинелях и ватниках. Длинные, серые очереди за хлебом на углах. Контраст между имперским величием новой архитектуры и нищетой послевоенного быта резал глаз куда сильнее, чем яркий свет.

— Институт физики, — объявил Шевцов, когда машина затормозила у массивного здания с классическими колоннами.

Я вышел из машины и выдохнул горячий пар.

Моё восхождение начинается здесь.

Внутри Институт был пропитан ароматом мастики для пола и старых бумаг. В гулких коридорах суетились люди в белых халатах и строгих костюмах. На нас с Шевцовым почти не обращали внимания — мало ли кого привело МГБ? В этих стенах наука давно ковалась под строгим надзором кураторов из органов.

Кабинет академика находился на втором этаже. Туда мы и поднялись.

Высокие потолки, массивный дубовый стол, заваленный синьками чертежей, радиодеталями и толстыми немецкими справочниками. Воздух сизый от папиросного дыма.

За столом сидел Вадим Евгеньевич Лашкарёв.

Я знал его биографию. Еще в 1941 году, в условиях начавшейся войны, он опубликовал статью об инжекции носителей заряда, фактически предвосхитив создание транзистора. Но война смешала карты, разработки легли в стол под грифом «секретно», а Нобелевскую премию позже заберут американцы: Бардин, Браттейн и Шокли. Я смотрел на человека, у которого история украла мировое признание, но который продолжал упрямо тянуть советскую науку вперед.

— Хм? — Академик поднял глаза, стоило нам войти. У него было умное, глубоко уставшее лицо интеллигента старой школы. Тяжелые мешки под глазами выдавали хронический недосып.

— Майор, — Лашкарёв кивнул Шевцову, а затем перевел острый взгляд на меня. Его брови медленно поползли вверх.

— Так это… Он? Автор писем?

Профессор явно был слегка удивлён.

— Так точно, Вадим Евгеньевич. Петров Иван. Шестнадцать лет по документам. Самородок из народа.

Лашкарёв снял очки, методично протер их платком, снова надел. Обошел стол.

— Любопытно.

Мы были примерно одного роста, но я был заметно шире в плечах. Со стороны я походил на молодого лесоруба, случайно забредшего в храм науки. Особенно в своей крестьянской одежде.

— Иван, значит… — пробормотал академик, разглядывая меня как редкий изотоп. — Знаете, молодой человек, когда я читал ваши выкладки по кинетике электронов в полупроводниках, я представлял себе убеленного сединами профессора, который прячется в провинции от... Политических бурь.

Он едва заметно покосился на Шевцова, явно намекая на что-то.

— Наука не имеет возраста, Вадим Евгеньевич, — вежливо, но сухо ответил я.

— Слова. Красивые слова, — Лашкарёв резко отвернулся и подошел к огромной черной доске, висевшей на стене. На ней мелом была начерчена сложная схема кристаллической решетки