Я - Красный сын - Николай Миронов

Похоже, он был со мной согласен, поскольку перестал обращать внимание на внешность и сразу перешёл к делу.

— Послушайте, Иван. В вашем последнем письме вы утверждали, что использование германия — это временный, переходный этап. Что мы должны переходить на кремний. Но вы же понимаете, в чем проблема кремния? Температура плавления. Мы не можем вырастить чистый монокристалл на имеющемся оборудовании. Поверхностные примеси убивают весь p-n переход. Так покажите мне. Здесь и сейчас. Как вы решаете проблему поверхностных состояний?

Это был вызов. Тест на профпригодность, без которого ни один академик не пустит чужака в свою вотчину. Ради этого меня и призвали.

Что ж, я только этого и ждал.

Я поставил чемодан. Неспеша подошел к доске. Взял кусок мела.

Мой разум, хранящий архивы Криптона, мог бы нарисовать им технологию, которая появится лишь в конце столетия. Я мог бы выдать им молекулярную сборку процессоров и мир бы изменился до неузнаваемости. Но, увы, нельзя давать неандертальцу чертеж ядерной бомбы — он просто не поймет, что с ним делать. Им необходимо было дать то, что они способны осмыслить и построить на станках 1952-го года.

— Вы мыслите категориями объемного легирования, Вадим Евгеньевич, — начал я, безжалостно стирая половину его расчетов. — Вы пытаетесь очистить весь объем кристалла. Это дорого и технологически тупиково.

— Неужели? — в голосе Лашкарёва зазвенел ледяной скепсис.

Я начал чертить. Мел стучал по доске короткой очередью.

— Проблема кремния — это оксидная пленка на поверхности, диоксид кремния, SiO₂. Вы считаете ее помехой, а я предлагаю сделать ее абсолютным изолятором. Мы не боремся с ней, а используем как маску. Выращиваем пленку термическим окислением, затем фотолитографией вытравливаем микроскопические окна. И уже через эти окна внедряем примеси.

— Фотолитографией? — Лашкарёв недоуменно вскинул брови. — Вы предлагаете использовать методы глубокой печати для работы с кристаллом?

— Именно, Вадим Евгеньевич. Используем принципы оптики и светочувствительных лаков, чтобы перенести рисунок схемы прямо на оксид.

Затем я вернулся к тебе, и вывел на доске трехмерное уравнение диффузии для легирующей примеси.

∂C/∂t = ∇(D∇C)

— Коэффициент диффузии зависит от температуры.

Я добавил уравнение Аррениуса.

D = D0 * exp(-Ea / kT)

— Газовая диффузия фосфора или бора. Точечно. Прямо в нужные участки кристалла. А оксид защитит остальную поверхность.

За спиной повисла абсолютная тишина. Лашкарёв не перебивал.

Я описывал базовый принцип планарной технологии. То, что спустя годы сделает Кремниевую долину — Кремниевой долиной. Жен Лери и Жан Эрни додумаются до этого только в конце пятидесятых. Я дарил Советскому Союзу семь лет чистой форы.

— Постойте… — прошептал академик.

Он подошел вплотную к доске. Долго, въедливо изучал уравнения, беззвучно шевеля губами. Затем выхватил у меня мел и начал лихорадочно обводить участки диффузии.

— Маска из диоксида кремния выдержит температуру отжига. Изоляция будет практически идеальной. Мы избавляемся от ручной пайки точечных контактов... Точность возрастает на порядки!

— Верно, Вадим Евгеньевич, — я сделал шаг вперед, понизив голос, словно открывая главную тайну. — А теперь представьте следующий шаг. Если изоляция идеальна, что мешает нам вытравить рядом второе такое же окно?

Лашкарёв замер с занесенным мелом. Его взгляд медленно сфокусировался на мне.

— Разместить два p-n перехода на одном кристалле? — глухо спросил он.

— Три. Десяток, — спокойно ответил я. — Соединительные дорожки можно напылять прямо поверх оксида. Целая схема на одной пластине размером с ноготь. Это — интегральная схема. А если мы соберём на таком кристалле усилитель с коэффициентом тысяча, наши радары увидят вражеский бомбардировщик за сотню километров.

Скепсис испарился окончательно. Но вместо громких слов в кабинете повисла тяжелая, густая тишина.

Академик Лашкарёв медленно опустил руку с зажатым в ней куском мела. Мел тихо хрустнул и раскрошился в его пальцах, осыпавшись белой пылью на темный паркет. Он смотрел на доску не мигая, словно человек, который всю жизнь искал выход из лабиринта и вдруг увидел, что кто-то просто проломил стену.

— Вадим Евгеньевич? — настороженно нарушил тишину Шевцов. Майор, не понимавший ни слова из написанного, тем не менее, безошибочно считал сменившуюся атмосферу.

Академик обернулся. В его покрасневших от недосыпа глазах был холодный, хищный расчет ученого, увидевшего перспективу колоссального прорыва.

— Товарищ майор, — голос Лашкарёва стал сухим, тяжелым и абсолютно официальным. — Вы знаете о постановлениях Совета Министров касательно нашего отставания в радиолокации?

Шевцов нахмурился, его спина напряглась.

— То, что только что написал этот юноша, — Лашкарёв непререкаемым жестом указал на доску, — способно сэкономить государству годы исследований. Этот ресурс я забираю в свой Институт.

— Проверка личности еще не завершена, — ледяным тоном парировал чекист, обозначая свои границы. — Допуск к секретным материалам…

— Оформляйте его по всем инструкциям вашего ведомства, — перебил Лашкарёв, уже без вызова, а с жесткой аппаратной прагматичностью. — Наблюдение, охрана — это ваша работа, майор. Моя работа — дать результат Москве. Оформляйте его лаборантом, но завтра утром он должен получить доступ к оборудованию. Иначе именно нам с вами придется объяснять в министерстве, почему мы тормозим стратегическую разработку из-за бюрократии.

Майор МГБ медленно перевел тяжелый, сканирующий взгляд с исписанной доски на академика. Угроза была тонкой, но предельно понятной: в случае провала проекта спросят с обоих.

— Первую форму за один день не дают, Вадим Евгеньевич. Даже гениям, — ровно и сухо ответил Шевцов, принимая правила, но оставляя последнее слово за собой. — Выпишем ему временный пропуск. Работать будет строго в вашем присутствии. Бумаги в Совмин готовьте, а мы пока запустим процедуру в Первом отделе. До тех пор парень будет на жестком карантине под мою личную ответственность.

Я слушал их диалог с холодным, расчетливым удовлетворением.

Чекист снова посмотрел на меня, и его интуиция, кажется, продолжала бить тревогу.

— Пойдем, Петров. Тебя ждет много анкет.

Очередной тест был сдан. Но путь к оборудованию лежал через место, внушавшее советским людям трепет больший, чем кабинет хирурга перед тяжелой операцией.

Первый отдел.

Получив одобрение Лашкарёва, мы покинули кабинет академика.

По мере того, как мы спускались по лестнице на первый этаж, атмосфера неуловимо менялась. Разговоры в коридорах здесь звучали тише, шаги — быстрее. Первый отдел в любом НИИ был государством в государстве, глазами и ушами Лубянки на местах.

В конце полутемного коридора нас встретила тяжелая металлическая дверь, обитая по краям полосами дерматина для шумоизоляции. На соседнем окне красовалась