Я - Красный сын - Николай Миронов

Я позволил себе легкую, чуть смущенную улыбку, вернув взгляд на формулы.

— Не уверен, как так вышло… Наверное я просто много читал, а затем взял карандаш… К тому же, я умею сопоставлять данные. Если теория дает сбой на практике, значит, мы не учитываем скрытый физический параметр. Математика не лжет.

После этих слов уже никто из присутствующих не сомневался в моей гениальности. Да и разве они могли? Это было за рамками просто: «прочитал», «рассчитал» — это походило на настоящий дар. И разумеется, его попытались использовать на полную. Я же не пытался сопротивляться. Гнуть свою линию было пока что рано.

Таким образом к концу недели атмосфера в лаборатории изменилась до неузнаваемости. На меня смотрели уже не как на дерзкого выскочку из деревни, которого навязало МГБ. Я не бравировал своими знаниями, не строил из себя всезнайку. Я работал. Я аккуратно, шаг за шагом подталкивал их к нужным выводам, позволяя им думать, что они сами нащупали истину благодаря моим «наводящим расчетам».

После случая с термодинамикой Аркадий Ильич перестал называть меня «юным Кулибиным» и начал общаться на равных. В четверг, когда он матерился вполголоса, пытаясь запустить старый форвакуумный насос, я подошел ближе. Мой суперслух улавливал микроскопический, недоступный человеку свист всасываемого воздуха, а зрение четко видело дефект в резине.

— Аркадий Ильич, простите, что лезу под руку, — тихо сказал я, склонившись над установкой. — Но, если вы подадите анодное напряжение сейчас, катод в вашей камере перегорит через две минуты.

Он обернулся, тяжело дыша и вытирая пот со лба.

— С чего бы это, Петров? Давление в норме, манометр показывает...

— Манометр врет из-за старого масла в трубке, — я указал пальцем на стык толстых шлангов. — Там натекание вакуума через левый фланец. Резиновый уплотнитель пересох и дал микротрещину снизу. Глазом не видно, но воздух сосет. Разве вы не слышите?

Инженер нахмурился, прислушался — тишина. А затем молча взял ключ, разобрал тяжелый стальной фланец...

— Твою ж…! — следом он побледнел, увидев лопнувшую черную резинку, и молча пошел в подсобку за новой прокладкой. Больше он со мной не спорил.

Но главным моим слушателем оставалась Катерина Орлова. Она неизменно сидела за своим столом у окна, а ее пальцы изящно порхали по клавишам «Эрики», перепечатывая мои черновики набело. Однако мой слух неизменно фиксировал холодный, размеренный ритм ее сердца. Она не расслаблялась ни на секунду. Каждое мое слово, каждая выведенная на бумаге цифра, каждый жест уходили в ее цепкую память, а затем — в огнеупорные сейфы Первого отдела.

По вечерам, лежа на просторной кровати в своей квартире, я закрывал глаза и фокусировал слух на городских линиях связи. МГБ еще не использовало сложные автоматические шифраторы на обычных кабелях, полагаясь на закрытые «вертушки» только в кабинетах министров. Поэтому я без труда слышал, как Катерина звонила Шевцову из уличного телефона-автомата в нескольких кварталах от Института.

— ...Да, Виктор Сергеевич. Он вел себя стабильно. Написал две страницы формул по зонной очистке германия. Лашкарёв в полном восторге. Да… Они готовят экспериментальную установку. Копии сняты и переданы в аналитический отдел. Контактов с посторонними не имел. Физических аномалий не выявлено. Психоэмоциональный фон ровный. Да? Поняла.

Она методично, безэмоционально превращала «мою гениальность» в сухой поток секретных отчетов для госбезопасности. Я не вмешивался. Моей задачей было выбить себе повышение, а не играть в эти шпионские игры.

Мне было критически тесно в рамках устаревшего оборудования Института физики. Их вакуумные насосы были допотопными, химикаты грязными, а измерительная аппаратура слепой и медлительной. Чтобы реализовать даже малую, самую ничтожную часть криптонских технологий, мне нужна была передовая база. Мне нужны были неограниченные ресурсы военно-промышленного комплекса.

К тому же, военным плевать, сколько тебе лет, из какой ты деревни и читал ли ты Карла Маркса, если твои разработки заставляют радары видеть американские стратегические бомбардировщики дальше, а системы наведения зенитных ракет делают точнее. ВПК — это единственное место в СССР, где конкретный результат пробивает любую номенклатурную бюрократию.

Поэтому, закрепившись в академии, я решил дать им наживку, от которой генералы и кураторы потеряют сон.

В пятницу, за час до обеденного перерыва, лаборатория опустела. Лашкарёв ушел на заседание Ученого совета, Соколов с химиком отправились в ведомственную столовую. Катерина, как обычно, осталась в кабинете «допечатывать» срочные документы.

Я сел за стол и взял свой блокнот, который всегда держал при себе. Я уже давно наполнял его нужным формулами и выводами, постоянно их исправляя, чтобы в один прекрасный день некто «случайно» с ним ознакомился. Разумеется, блокнот был не единственным, и, естественно, там не было ничего сверхъестественного. По крайней мере законченного. Что-то вроде исследований простого теоретика с гениальными задумками, не слишком опережающими время, но невозможными для реализации в нынешних условиях.

«Приступим». — следом я наточил карандаш и начал привычно «работать».

В первую очередь я решил выдать теоретическое обоснование квантового туннелирования электронов в сверхтонких p-n переходах при сильном легировании полупроводника. Саму физику процесса и безупречный математический аппарат я легко извлек из криптонской базы знаний — для исчезнувшей цивилизации это была базовая механика. А вот из своей прошлой жизни я смутно помнил, что на Земле до этого додумаются не скоро. Кажется, где-то на рубеже шестидесятых какой-то японец Лео Эсаки получит за этот эффект Нобелевскую премию.

Для физики начала пятидесятых это была даже не революция — это была магия, откровенно нарушающая классические законы электродинамики. Диод, который обладает отрицательным дифференциальным сопротивлением. Прибор, который при увеличении напряжения парадоксальным образом уменьшает ток. А самое главное — он способен работать на запредельных, недостижимых для радиоламп сверхвысоких частотах без малейших задержек. Это было идеальное, абсолютное сердце для радаров нового поколения!

Уравнения Шредингера, квантовые вероятности перехода и сложные функции распределения Ферми-Дирака ложились на бумагу моим убористым почерком. Я писал быстро, но с нарочитыми паузами, изображая «муки творчества», зная, что за моей спиной сидит профессиональный наблюдатель.

Закончив выводить последнюю формулу, я тяжело выдохнул и потер переносицу, изображая крайнюю степень умственного истощения. Затем открыл верхний ящик стола, бросил блокнот туда и задвинул ящик. Не на ключ, конечно — какие ключи у лаборанта — но с глаз долой. На полях последней страницы я оставил приписку, адресованную тем, кто будет вскрывать этот стол ночью: «Проблема: Необходима чистота материала 10^-8 и вакуум выше 10^-6 мм рт.ст. В текущих условиях