Предел. Выживание - Евгений Сладков

потому что я услышал, как её капли тяжело коснулись камня внизу. А значит, и пол подо мной всё-таки есть. Крайне полезное знание, особенно когда висишь и никак не можешь им воспользоваться.

Кокон вокруг тела продолжал истончаться. Чёрные слои Искажения втягивались в кожу и второе Средоточие, оставляя после себя пятна на цепях и обнаружившихся стенах. Всё больше звуков наполняло пространство: чужое дыхание, хруст Камня, скрежет звеньев. От последнего тут же заболели руки — будто бы до того мне её недоставало…

А Ренегат всё рядом стоял. Его белая каменная ладонь лежала на остатках кокона. Однако теперь она выглядела не гладкой. Под поверхностью медленно двигались тёмные бугры. Они собирались у пальцев, ползли к запястью и исчезали в серой части руки. Камень пытался вернуть цвет, но получалось, откровенно говоря, паршиво.

Отступник смотрел на всё это дело с искренним восхищением. Которое ещё и выплеснул чуть погодя восклицанием:

— Оно живое!

Голос прозвучал глухо, словно камеру всё ещё обволакивали крохи мглы.

Я сплюнул кровь и прохрипел:

— Соболезную.

Ренегат перевёл взгляд на меня и улыбнулся. Затем взял за подбородок белыми пальцами и поднял голову. Сил на сопротивление не нашлось. Даже глаза держать открытыми удавалось с трудом, благо, что света вокруг теперь хватало. Его продолжали источать руны на браслетах вместе с теми бурыми жилами, что проросли через цепи в стену.

Камера оказалась небольшой. Всего-то метров шесть в длину и четыре в ширину. Чёрный камень стен местами изгибался странно, будто его размягчили подобно глине, а затем забыли выправить, придав верную форму. Входа я сперва не увидел. Только когда Отступник повернул голову, за его плечом обозначилась едва приметная узкая щель. Она разрезала стену под углом, долго смотреть на который отчего-то становилось слишком неприятно.

Хотелось бы ошибиться, но что-то внутри шептало: «Мы внутри Аномалии».

— Двадцатый, — Отступник утвердил, не спрашивая. — Давление? — а это уже вопросом звучало.

Я попытался освободить подбородок, но пальцы держали чересчур крепко, цепко. Пришлось ограничиться словами, выплюнутыми сквозь зубы:

— Отпусти — покажу.

— Нет.

Он провёл большим пальцем по моей щеке. Камень царапнул кожу, но тут же остановился. Белая поверхность на пальце чуть потемнела.

— Ты изменил меня, — почти благоговейно произнёс Ренегат.

— Могу обернуть всё вспять. Нужен лишь меч, свободные руки и пара вздохов.

— Не можешь, даже если бы я позволил. Оно уже внутри.

— Тогда к лекарю. Змея с удовольствием проведёт новый приём.

Улыбка исчезла.

Хорошо-то как! Значит, Лаврия шрамы оставила далеко не только на теле, а задела ублюдка прямо-таки за живое, может он даже Отравление Атрибутом схлопотал.

Отступник отпустил лицо и обошёл меня. Шаги звучали странно. Один тяжёлый, второй мягче. Каменная нога? Раньше обе вроде бы выглядели человеческими. Я попытался повернуть голову, но мало того, что положение не позволило, так ещё и шея отозвалась пронзительным уколом от свежевоплощённого филамента.

Он остановился за спиной. Положил ладонь между лопаток. Чужая Сила миновала одежду и прошла через кожу неприятным холодом. Камень не просто покрывал руку Отступника. Похоже, Атрибут заменял её полностью — кости, сосуды, нервы. А бурые жилы, наверное, выполняли роль этакого связующего звена между этим протезом, плечом и Средоточием.

Ренегат надавил сильней. Моё Искажение внутри шевельнулось, ощутив в чуждом Камне нечто родственное — не себя целиком, а след, вкус, оттенок, отпечаток. Предел знает, как верно это было обозвать.

А Отступник всё продолжал давить — он искал Главный филамент.

Я дёрнулся. Цепи качнулись. Рёбра хрустнули.

Отступник ещё сильнее прижал ладонь:

— Спокойно.

— Обязательно. Сразу после того, как ты уберёшь руку, — огрызнулся я.

— Он ещё не готов.

— Кто? — тут норов пришлось поумерить, потому как мозг уже отказывался самостоятельно вникать в ахинею, которую нёс собеседник.

— Филамент.

Голос изменился — голод, который мне ранее только казался, вышел наружу, показав свой оскал.

Отступник провёл рукой вдоль позвоночника, отслеживая проложенный канал. Когда добрался до основания шеи, новая материализованная ткань ответила новой жгучей вспышкой, отчего зубы заскрипели.

— Наполовину, — решил он. — Может, чуть больше. Достаточно для двадцатого. Недостаточно для следующего.

— Очень переживаю.

— Будешь, — отозвался он, после чего убрал руку и отошёл.

А до меня наконец дошло, что свет в камере не меркнет, что руны продолжают гореть. Значит, цепи всё ещё вытягивали Силу. Не очень много — тонкими глотками, которых я пока не ощущал, но, судя по всему, непрерывно. После Шторма Ядра вращались ровнее, запас энергии вырос вместе с уровнем, однако вся прибавка, получается, уходила в металл и каменные крепления. И ничего удивительного, что всё моё существо тут же опалило негодованием: «Да эта падла укрепил их моей же силой!».

Но этот всполох ненависти пришлось сдержать, затушить — пока не время — и спросить:

— Сколько?

— Что?

— Времени прошло.

Он наклонился возле стены и поднял что-то. Небольшая каменная чаша. До прорыва она могла стоять прямо передо мной, но в темноте я бы её никогда не увидел. Отступник налил в неё воду из узкого бурдюка. Журчание заставило горло сжаться, а ненависть тут же воспряла духом.

— Четвёртая ночь, — ответил он. — Уже ближе к утру.

Четыре дня.

Меланита могла быть жива четыре дня. Или погибла на первом. Остальные могли добраться до гарнизона. Или не выйти из мглы. Пост мог окончательно рухнуть. Орда — подойти к стенам.

Четыре дня, а в памяти — лишь падение и тьма. И ещё тот холод, что протянул руку, помогая обрести ритм.

— Я очнулся давно? — я продолжил расспросы.

— Смотря что считать тобой. Тело дёргалось ещё вчера. Глаза открылись несколько часов назад.

Чашу поднесли к моим губам. Я отвернулся, не в силах стерпеть подобное издевательство. Понимаю, что звучит как полнейший бред, но вода пахла. Она пахла камнем и ничем больше. Чистая. Слишком чистая и такая манящая…

— Пей.

— Сначала ты.

— Я не собираюсь тебя травить.

— Какое облегчение. Значит, цепи — дружеская забота.

Отступник вздохнул. Отпил сам и снова поднял чашу.

Я сделал глоток. Первый ободрал горло. Второй вызвал спазм. Вода пошла обратно через нос, я закашлялся и тут же пожалел: рёбра вонзились в лёгкие.

Но чашу Ренегат так и не убрал. Давал пить по глотку, ждал, снова наклонял. Терпеливо, а то и более того — заботливо. От последнего внутри перекатывалось ощущение тошной, беспомощной мерзости.

— Где мы?