Пешка бронзового века - ИМП

И рядом была Чёрна.

Нет. Уже не Чёрна.

Сола.

Девушка, бывшая рабыней в их роду, теперь снова носила имя.

Сола вдруг потянула её куда-то, почти силком потащила, хотя идти не хотелось и сил не было. Ноги казались чужими, бесполезными, и только сейчас Малка заметила, что они босые — нехитрая обувь из куска кожи слетела и потерялась где-то в этом мокром кошмаре.

Молния сверкнула, осветив окрестности мёртвенно-бледным светом.

Там, впереди, куда тянула её Сола, виднелось чёрное пятно — нет, не пятно, а провал в скале, место, куда можно было зайти, спрятаться, укрыться от ветра, дождя и холода, который уже пробирался под кожу и будто хотел выгрызть само сердце.

Они рухнули на каменный пол почти сразу, едва оказавшись внутри.

Руки дрожали, ноги отказывались идти, а ветер, терзавший их снаружи, стих и отступил, хотя ливень продолжал реветь за входом. Молнии время от времени высвечивали проход, уходящий в черноту лаза. Сола, ползшая позади, подталкивала Малку, не давая ей лечь у самого входа, заставляла двигаться дальше, пока та не упёрлась плечом в каменную стену.

Руки подогнулись, и Малка упала без сил, сжавшись калачиком. Сола лежала рядом, тяжело дыша и что-то бормоча себе под нос. Малка уже не слушала. Она просто лежала с закрытыми глазами и пыталась унять дрожь.

Потом холодные пальцы Солы коснулись её плеча.

Они сели, не сговариваясь, облокотились спинами о стену и обнялись, вжавшись друг в друга так, будто могли стать одним телом и тогда хоть немного согреться. Малка положила голову на грудь Солы. Та была такая же ледяная, такая же мокрая, и всё же рядом с ней было легче, чем одной.

Глаза слипались от усталости, тяжёлой темноты и мелькающего света молний. Ветер завывал у входа, крутился там, не решаясь зайти внутрь, разбивался о каменные стены, отступал и снова возвращался, будто в новом порыве ярости всё ещё пытался дотянуться до добычи.

Из полузабытья Малку вывел низкий утробный звук — фырчание, и горячее дыхание, коснувшееся лица, тут же подсказало: что-то огромное, нечеловеческое, невидимое в кромешной темноте нависло над ними. Руки Солы сжались, больно впившись в тело Малки, — значит, она тоже это почувствовала.

Молния вспыхнула, и бледное сияние на миг ворвалось в укрытие, скользнуло по мокрым стенам и выхватило из мрака огромную чёрную морду хозяина леса. Его глаза смотрели прямо на Малку. Зверь нависал над ними громадой, и сердце пропустило удар, застыло и забилось снова уже где-то в горле.

— Мамочка, — пропищала Малка, сильнее вжимаясь в Солу.

Она хотела спрятаться, исчезнуть, стать камнем, тенью, мокрой тряпкой у стены, чем угодно, только бы эти глаза перестали смотреть на неё. Разум метался в панике, а уставшее тело не слушалось, и Малка зажмурилась, ожидая неминуемой погибели.

Хозяин леса взревел — оглушительно, хищно, так близко, что камень под ними дрогнул, — и в тот же миг вспыхнул ослепительно яркий свет, настолько яркий, что даже сквозь зажмуренные веки Малка ощутила его белое жжение. Сола взвыла, добавив к рёву зверя высокую, сорванную ноту.

— Мамочка, мамочка, мамочка, — как заведённая повторяла Малка, будто это был заговор, способный спасти, отвести угрозу, вернуть Веду и костёр, где всё ещё можно было спрятаться в материнских руках.

Чудище с двумя ярко горящими глазами шагало на них, и каждый его шаг отдавался гулом по каменному полу и стенам. Малка не могла рассмотреть его из-за нестерпимого света — видела только эти два белых огненных глаза, слишком ровных, слишком ярких, совсем не похожих на глаза живого существа.

— Помилуй! — севшим от крика голосом стала молить она, узнав наконец, кого видит перед собой. — Помилуй, дух! Не губи!

Словно вышедший прямо из рассказа шамана Бури, перед ними стоял огромный каменный дух гор с горящими глазами. Он подошёл, замер на миг, взглянул на них с Солой и отвернулся — не тронул, перешагнул через них и пошёл дальше.

Когда взгляд чудовища устремился в глубину пещеры, а девушки остались у него за спиной, Малка наконец смогла различить его очертания. Огромный, выше человека, шире любого воина, он шёл на двух мощных ногах, а сзади у него будто свисали ещё две. Рук было четыре — толстые, как брёвна. Они раскачивались при движении. Тело его было чёрным, угловатым, тяжёлым, и вокруг каждого движения поднимался странный вой, словно тени, придавленные его тяжестью, стонали хором мёртвых.

Дух сделал шаг, и хор теней снова протянул низкую, неестественную ноту. Потом он замер и опустился, а голоса взвыли по-новому, натужно, басовито — Малке показалось, будто мертвецы царапают слух чужими глотками и тянутся прямо в душу. Чудище вздрогнуло, и его тело разделилось: верхняя часть с глухим грохотом опустилась ниже, горящие глаза повернулись к глубине пещеры, и дух зашагал дальше.

Девушки сидели, не понимая, что делать, и тихо плакали, перепуганные и ошарашенные, слушая рёв хозяина леса и гулкие шаги духа камня. Видеть происходящего они не могли, но и без того было ясно: там, во мраке, началось сражение.

Рёв хозяина резко оборвался, и из пещеры остались доноситься только тяжёлые шаги каменного исполина. Вскоре огненный взгляд снова обжёг их — дух вернулся за своей второй половиной, забрал её и утянул глубже в пещеру.

— К-кто это? — спросила Сола осевшим голосом, в котором дрожали надрывные нотки.

— Дух. Хозяин гор, — прошептала Малка. — Он сразился с хозяином леса и, кажется, одолел его. У них давняя вражда. Так дедушка Буря рассказывал.

— Что будет с нами? Он убьёт нас? Съест?

Сола не сдержалась и тихо заскулила, стараясь, чтобы дух не услышал.

Так они и сидели, ожидая своей участи, тряслись, сами не зная чего. У Малки иногда мелькала мысль сбежать, но куда? Назад, в лес, под дождь и ветер? К холоду, который уже почти забрал у них силы? Выходило, что впереди либо быстрая смерть от лап чудища, либо долгая и мучительная под ударами стихии. Что лучше, она не понимала.

Они были в ловушке.

Тьма снова отступила под яростным взглядом духа — он вспомнил про них и вернулся. Уставился горящими глазами, нависнув всей своей громадой сверху. Малка щурилась, судорожно всхлипывала и всё равно смотрела прямо в этот свет, ещё сильнее прижимаясь к Соле, с которой теперь у них была одна судьба на двоих.

Чудище шевельнулось, и его глаза потухли. Нет, не совсем потухли — свет из нестерпимо белого стал бледным,