Гонец в преисподнюю - Генри Лайон Олди

склонах и вершинах буйствовала зелень всех возможных — и невозможных! — оттенков. Тут и там сквозь неё прорывались вспышки цветов: охра, кармин, бирюза, лимонная желтизна. Да, я начинал понимать, отчего на Окинаве так любят всё яркое, кричащее.

Безумство красок и запахов. Резкие смены погоды. Солнце, безмятежная синь над головой, ни ветерка; и вот уже в небе толпятся грозовые тучи. Ливень падает стеной, ураганный ветер валит с ног. А вот снова солнце, мёртвый штиль, в вышине тают остатки облаков. Лишь сорванные бурей ветки да лужи, исходящие паром, напоминают о разгуле стихии.

В Акаяме такое тоже случается, но для нас это скорее редкость.

Припозднившиеся крестьяне везли в Наху урожай на продажу. Они дивились на нас с Фудзи, раскрыв рты, и спешили уступить дорогу. Пополудни я остановился пообедать в придорожной харчевне. Фудзи я предусмотрительно оставил на улице под покосившимся навесом, чтобы на него не пялились, как на диковинку. В итоге хозяин харчевни, служанка и немногочисленные посетители вытаращились на меня. На языке Чистой Земли хозяин изъяснялся, спотыкаясь через слово, как хромая лошадь на каменистой дороге. Служанка, стараясь не выказывать интереса, — это у неё не особо получалось — то и дело украдкой бросала на меня любопытные взгляды. Когда с заказом еды было покончено, хозяин, помявшись, отважился спросить:

— Просить прощаться господин! Вы есть начальник новый управа? Извинить, извинить, если дерзость! Сто раз извинить!

Надо же! Впрочем, слухи несутся быстрее стрел и добираются туда, куда не всякая птица долетит. Опознать меня несложно: одежда с эмблемами и гербами говорит сама за себя.

— Да, я глава управы Карпа-и-Дракона.

— Честь! Честь! Великий честь!

— Накормите моего слугу. Он будет есть на улице.

— Да, господин! Будет сделать, господин!

Кроме меня, в харчевне сидели трое крестьян — их повозки со сладким бататом, запряжённые низкорослыми жилистыми быками, ждали неподалёку — и пара лохматых здоровяков в потрёпанной одежде. Один — с косым шрамом через всё лицо. Рядом с ними, прислонённые к стене, стояли два топора внушительных размеров. Лесорубы, должно быть. Крестьяне старательно не смотрели на меня, лишь перешёптывались за едой. Могли бы и в голос говорить — я всё равно бы ничего не понял. На сегодняшний день я выучил на местном языке два десятка слов. Лесорубы, кстати, болтали громко и глазели на меня, не скрываясь.

Их дурные манеры меня мало волновали.

Принесли мясной суп и тушёные овощи: без изысков, сытно и дёшево. Выпивку я заказывать не стал — впереди долгий путь, разморит по жаре.

Спросил воды с лимоном и мятой. Хозяин растерялся, — похоже, я был первый с подобным заказом — однако в итоге не оплошал. Теперь, небось, будет предлагать клиентам, надуваясь от важности: «Только в моей харчевне! Любимый напиток главы управы Карпа-и-Дракона! Рецепт получен лично от господина старшего дознавателя!»

Вернулась служанка, горячо зашептала что-то на ухо хозяину, вздымая брови на лоб и делая круглые глаза. Ясно, Фудзи увидела. К чести хозяина, он не поддался искушению и не поспешил на улицу поглазеть на ещё одну диковинку.

После обеда мы вновь двинулись в путь. Фудзи то и дело отставал, хотя мой рыжий мерин плёлся шагом, как и прежде. Сказывались жара и сытная трапеза, — меня и самого клонило в сон. Но не потакать же лентяю-каонай?!

— Не спать!

— А? Что?! Простите, господин!

— Будешь отставать, подстегну плетью.

— Да, господин! Я понял, господин!

Кажется, он не поверил. Решил, что это я так, для острастки. До сих пор я ни разу не вразумлял Фудзи плетью, но когда после третьего окрика и очередных извинений слуга снова отстал, на ходу клюя носом, моё терпение иссякло. В конце концов я ему не милосердный будда Амида!

От удара плетью по плечу Фудзи с криком вскинулся и отшатнулся. Его лицевую плоть скрывала маска, но видеть эту серую мерзость мне и не требовалось. Слуга был ошарашен, не мог поверить в случившееся. Может, ему почудилось?

Что ж, для убедительности я добавил ещё раз, по другому плечу. Не слишком сильно, но с громким хлопком, выбив из одежды Фудзи облачко пыли.

— Ай! Не надо!

— Ты мне ещё и указывать будешь?!

— Нет-нет, господин! Простите!

— Я тебя предупреждал?

— Предупреждали, господин…

Фудзи поник, ссутулился, растирая пострадавшие плечи.

— Теперь не жалуйся! И запомни: я всегда держу своё слово.

— Я запомнил, господин!

— Ещё раз отстанешь, и эти удары покажутся тебе милыми ласками.

— Я больше не отстану, господин!

Он тоже сдержал слово. Пару раз начинал дремать на ходу, но тут же вскидывался и спешил догнать меня, следуя у стремени или на шаг позади. Правду говорят, что добрым словом и плетью можно добиться куда большего, чем одним только добрым словом.

Солнце клонилось к закату. Дорога забирала в гору, нас обступил лес. Деревья местами нависали, смыкались над головой. Зелёный полог наискось пронизывали стрелы солнечных лучей. Наконец-то тень и прохлада! Даже Фудзи приободрился, несмотря на усталость.

Скоро начнёт темнеть. Я припомнил карту, которую нарисовал для меня архивариус Мияги, — как выяснилось, он неплохо знал здешние места. Карта лежала в седельной сумке, но мне не было нужды с ней сверяться: рисунок Мияги стоял перед глазами, а слова архивариуса звучали в ушах. Скоро будет крутой поворот направо. За ним, примерно через дюжину тё[18], я найду постоялый двор с харчевней при нём.

Вот и поворот.

За поворотом меня ждали.

2 Скидка для паломников

Их было четверо.

Уже знакомые мне здоровяки с топорами, которых я принял за лесорубов. Когда и обогнать успели? Ну да, знали короткий путь. Крайним слева стоял долговязый и сухой, как жердь, мужчина в безрукавке на голое тело и коротких, до колен, штанах. Лицо его скрывала соломенная шляпа амигаса, видно было лишь узкий подбородок, тонкие губы и длинные, свисавшие чуть ли не на грудь усы. За поясом у долговязого вызывающе торчал меч в потёртых ножнах. Судя по расслабленной позе, пускать меч в ход было для мужчины делом привычным.

Четвёртый же вид имел щегольской и совершенно неуместный на лесной дороге в подобной компании. Длиннополое кимоно алого шёлка, расшитое изумрудными листьями папоротника. Широкий пояс цвета грозового неба с тяжёлыми золочёными кистями. Бордовые широченные штаны с завязками на щиколотках. Щёголь единственный не был босиком, на ногах его красовались дзори из крашеной соломы. Довершала наряд головная повязка хатимаки цвета киновари, на которой скалились морды демонов.

И два тесака за поясом, широких и коротких, в лаковых деревянных ножнах. Как я мог забыть