Приключения принца Иоганна Мекленбургского - Иван Валерьевич Оченков

наук, Марию немного обучали письму и счету, но самое главное – этикету! Раньше Шурка и представить себе не могла, что есть столько видов разных поклонов и реверансов! Для низших – можно просто наклонить голову в знак приветствия. Для равных слегка присесть, взявшись кончиками пальцев за платье, а для высших… Вообще-то для незаконнорожденной дочери – все высшие! Но приветствуя герцогов или маркграфов, полагается делать один поклон, королей – другой, а если, паче чаяния, придется столкнуться с императором Священной Римской империи, то надо вообще раскорячиться так, что жить потом не захочется. (Кстати, откуда взялась Римская империя?)

А еще танцы. Так уж сложилось, что в своем времени ей не приходилось танцевать даже вальс или польку-бабочку. А вот тут за нее взялись всерьез! Впрочем, вальса еще не изобрели, но была куча других со странными названиями: аллеманда, сарабанда, павана… заключались они по большей части в том, что дамы и кавалеры должны были чинно ходить вокруг друг дружки и кланяться. Для Шурки, верхом хореографического искусства которой было подрыгаться под ритмичную музыку после пары банок пива, это было пыткой! А ведь за нее еще по малолетству толком и не брались. Это ей учитель танцев – итальянец из Вероны – сразу объяснил, снисходительно улыбаясь при этом.

– Вам, синьорита, еще только предстоит освоить азы высокого искусства Терпсихоры[195], которому я имею честь служить.

– Скука смертная эти ваши сарабанды с паванами, – пробурчала в ответ девочка.

– Если синьорите будет угодно, я научу ее гальярде. Это очень веселый и энергичный танец. Но случится это не прежде, чем вы проявите усердие в более простых упражнениях!

В процессе обучения выявилась интересная особенность. Некоторые науки, скажем – латынь, в изучении которой маленькая Мария Агнесса продвинулась достаточно далеко, давались ей сравнительно легко. То есть учитель принимался объяснять, и Александра быстро вспоминала, что ей преподавали прежде. С немецкой грамматикой проблем также не возникло.

Про счет и говорить нечего, имея в средней школе слабую четверку, здесь она оказалась едва ли не более сведущей, нежели ее преподаватель. Слава богу, хватило ума не демонстрировать ему всю глубину своих знаний. Также кое-как удалось восстановить память по венценосной родне, но вот закон Божий, этикет и танцы являли собой столь вопиющий пробел, что у учителей руки опускались. Как кланяться, в какую позицию становиться и кому и в каком случае молиться, вспомнить решительно не удавалось. Тело девочки деревенело, способность соображать начисто утрачивалась, а речь становилась настолько косноязычной, что даже видавшие виды преподаватели разводили руками. Кстати, телесные наказания не только применялись, но и считались обязательными. Получить за нерадивость указкой по пальцам – было делом само собой разумеющимся. Розог пока еще в ход не пускали, но весьма внушительная связка, стоящая в рассоле, красноречиво намекала, что терпение местных предтечей Песталоцци не беспредельно!

Единственной поблажкой прекрасному полу было то, что пороть их полагалось через рубашку. А вот, к примеру, мальчишек, ходивших учиться к местному пастору, охаживали по голым задницам без малейшего сострадания. И жалобные крики наказанных разносились по гулким коридорам, прилегающим к церкви.

Иногда, устав от занятий, она сбегала и пряталась от надоевших учителей то в саду, то в каком-нибудь отдаленном уголке замка. Еще она любила наблюдать за учениями солдат местного гарнизона. В Брауншвейге не было большой армии, лишь небольшой наемный регимент личной стражи герцога охранял его от возможных неприятностей. Тем не менее учили солдат на совесть. Трижды в неделю у них были занятия, во время которых они маршировали, рубили алебардами чучела или обучались владению пиками. Офицеры и состоявшие на службе герцога молодые дворяне тренировались отдельно, оттачивая мастерство владения шпагой.

Особенно ей нравилось наблюдать за учебными поединками двух молодых дворян, всегда проходившими отдельно от прочих, в одной из дальних галерей. Шурка случайно наткнулась на них и с тех пор старалась не пропускать их занятий. Одним из них был мсье Бопре, безуспешно учивший ее французскому языку, а лицо второго всегда скрывала фехтовальная маска.

Было заметно, что беглый гугенот куда искуснее владеет клинком, нежели его соперник, однако и тот иной раз заставлял своего визави попотеть. Легкие шпаги мелькали в их руках как молнии, и внимательно наблюдавшей за ними девочке казалось, что это умение было бы куда полезнее для нее, чем все эти танцы, поклоны и прочие глупости. Однажды она потеряла бдительность, и ее заметили.

Галантный француз изобразил в сторону Шурки легкий поклон и с улыбкой указал на нее своему товарищу. Тот обернулся и на мгновение застыл в нерешительности. Затем сбросил маску, и девочка с удивлением узнала свою мать.

– Что ты здесь делаешь, Мария? – строго спросила она, пытаясь одновременно выровнять дыхание.

– Очевидно, учит псалмы, – не удержался от остроты учитель французского. – Я слышал, как здешний кюре неодобрительно отзывался о стараниях мадемуазель.

Прогульщице ничего не оставалось, как повиниться во всех грехах и смиренно просить прощения. Матушка, судя по всему, не имела ни малейшей склонности спустить подобную леность, но неожиданно за свою ученицу вступился мсье Бопре.

– Простите мою вольность, мадемуазель, но вы, право же, чрезмерно строги к своей девочке. Она и без того образованна куда лучше большинства своих сверстниц, а если и не преуспевает в какой-либо науке, то лишь по малолетству.

– Боюсь, что не смогу согласиться с вашей снисходительностью, – возразила ему Марта.

– Но, скажите мне ради всего святого, зачем мадемуазель столько знаний в самых разных областях? Уж не хотите ли вы, в самом деле, вырастить из нее профессора для Сорбонны! Воля ваша, но умение танцевать или шить для хорошенькой девушки куда важнее, чем способность разбираться в теологических выкладках и тонкостях геральдики.

– Увы, мсье, с шитьем и танцами у нее тоже не все хорошо!

– Бог мой, да ей же всего девятый год, – засмеялся француз. – Вот увидите, через пять-семь лет она станет прелестнейшей из здешних девиц и у нее появится и необходимая грация, и легкость шага. Дайте только срок!

– Вы думаете?

– Я знаю, ведь предо мной ее мать!

Услышав эти слова, Шурка насторожилась. Похоже, что ее преподаватель распушил перышки и пытается сразить одну из своих учениц галантностью. Девочке на его комплименты было фиолетово, но вот Марта, похоже, не часто слышала их в последнее время. Лицо ее мило порозовело, на губах появилась улыбка, а на щеках ямочки. С одной стороны, ее можно понять. Папаша пропал еще до рождения маленькой Марии Агнессы, а при дворе его матери хочешь не хочешь, а будешь соблюдать нравственность. И то, что