Товарищ "Чума" 13 - lanpirot

читалась попытка осмыслить, признать, принять — и полная, тотальная невозможность этого сделать. Я понял, что он будет бороться со мной до конца, чтобы вернуть того, кем я был раньше. Но это было невозможно.

В этом взгляде, в этой немой пантомиме отчаяния, я увидел не просто страх. Я увидел настоящее горе. Всепоглощающее, всесокрушающее горе от потери. Он смотрел в глаза своего друга и понимал, что друга больше нет. Это было похоже на то, как если бы он опознал тело товарища на поле боя — жизнь, душа, всё, что имело значение — ушло безвозвратно, оставив лишь бренную оболочку.

Для него это была смерть друга, на которого он смотрел. И от этого осознания по лицу Ивана медленно скатилась единственная слеза. Она предательски блеснула на солнце, словно последний символ всего, что было похоронено во мне.

Иван сделал шаг назад. Всего один. Но этот крошечный зазор между нами оказался шире любой пропасти. Его губы дрогнули, пытаясь произнести моё старое имя — Роман. Но этот звук застрял где-то глубоко внутри, раздавленный невыносимой тяжестью понимания. Вместо этого из его горла вырвался лишь сдавленный хрип.

Но он нашел в себе силы сказать. Его голос, обычно такой твёрдый и уверенный, был на этот раз безжизненным.

— Ты… — выдохнул он одно-единственное слово, повисшее в звенящей тишине. — Что ты с ним сделал?

Я мог бы сказать ему, что я ничего не делал. Это был тоже не мой выбор. Но именно таким путем появляются все Всадники Апокалипсиса. Все, без исключения. И винить кого-то в нашем появлении абсолютно бессмысленно, ведь мы появляемся только тогда, когда мир уже стоит на пороге пропасти. И виноваты в появлении этой пропасти лишь сами люди.

Но я ничего не сказал. Мои слова значили бы для него не больше, чем разговор на непонятном языке. Он бы услышал лишь звуки, лишённые смысла. Я лишь удержал его взгляд, позволив ему заглянуть в «мою бездну» ещё глубже. Позволил ему увидеть всё, что он так отчаянно пытался отрицать. Это была моя единственная форма милосердия к нему — честность. Обратного пути для меня уже не существует!

Иван, наконец, отступил, и взгляд мой, скользнув мимо него, обратился к остальным «встречающим». Трое, стоявших чуть поодаль, были тоже мне прекрасно знакомы по прежней «жизни». Я читал их, как открытые свитки. И, если с митрополитом Алексием и профессором Трефиловым я уже встречался в своей обновленной ипостаси, то с отцом Евлампием будучи Первым Всадником, сталкиваться еще не доводилось.

Отец Евлампий, боевой монах и православный инквизитор, владеющий Божественной Благодатью. С ним я познакомился еще в свою бытность ведьмаком. И ведь он мог меня тогда легко уничтожить, ведь семена Всадника в тот момент еще основательно не проросли в этом сосуде.

Но боевой монах смотрел на ситуацию немного иначе, чем большинство его «коллег по вере». И взгляд его был незашоренным церковными догмами и не делил весь мир только на чёрное и белое. И он не уничтожил проклятого ведьмака, как был должен. Мало того — монах, обласканный самим Создателем посредством Божественной Благодати, стал боевым товарищем ведьмака и его другом.

Лицо батюшки, изуродованное свежим шрамом, едва заметно дрогнуло, когда я взглянул и в его глаза. В этих глазах не было страха, он уже давно разучился бояться — там обитала лишь вселенская скорбь. Он смотрел на меня не как на монстра, а как на живое воплощение самой горькой религиозной притчи — последствие греховной жизни всего человечества.

Обветренные губы монаха беззвучно что-то шептали. Возможно, молитву, а, возможно — что-то иное. Но я чувствовал, как каждое слово священника обжигает мою новую сущность, словно капли раскалённого свинца. Не знаю, как ему это удалось, но еще ни один смертный не смог причинить мне подобного дискомфорта.

И это ни разу не было похоже на Божественную Благодать — она не могла причинить мне вреда. А этот монах — смог. Это было для меня не смертельно, просто отец Евлампий таким способом пытался изгнать Всадника из тела своего друга. Но его усилия были напрасными — разделить нас на сегодняшний день мог разве только Всевышний.

Митрополит Алексий стоял неподвижно, словно высеченный из гранита. А лицо было настоящей маской невозмутимости. Но я чувствовал, что за этой маской бушевала настоящая буря эмоций. Но он молчал, сжимая посох побелевшими пальцами, и мысленно взывал к Господу, чтобы Тот не оставил их милостию своей.

Профессор Трефилов, гениальный учёный, с которым нас тоже много связывало — побег из фашистского плена, совместная работа в новом ведомстве силовиков-энергетиков, новые открытия, новые горизонты науки и магия, которую Бажен Вячеславович считал тоже, не иначе, как одной из научных дисциплин.

Его реакция была иной — не скорбной, а даже пропитанной жгучей интеллектуальной страстью. Его острый, пытливый взгляд, лишенный всякой набожности, впился в меня с хищным, почти безумным и маниакальным интересом. Там, где другие видели Конец Света, он видел феномен и научную сенсацию.

Его мысли звенели, как натянутая струна: нужно наблюдать, фиксировать, анализировать! Его пальцы неосознанно поглаживали ребро потрепанного блокнота в кармане робы, в который он позже занесёт все свои наблюдения и размышления на мой счёт.

Он не видел в моих глазах пустоты — он видел неисследованную Вселенную, новую главу в Книге Бытия. А в его собственных глазах стоял не ужас, а священный трепет первооткрывателя, стоящего на пороге открытия величайшей тайны человечества. И он готов был принести меня, да и самого себя заодно на алтарь настоящего Знания.

Я позволил им всем заглянуть в себя. Я стал зеркалом, отражающим их страхи, их надежды и стремления. Их молчание было громче любого крика. Они не приблизились, не заговорили. Они просто стояли, каждый в своей пропасти, пролегшей между ними и мной. И я понял, что наши пути разошлись — такого меня они уже не примут.

— Так зачем вы меня призвали? — вновь спросил я, добавив голос немного металла и силы. — Не вижу, чем вы можете отсрочить неизбежное…

— Там… — неожиданно выступив вперёд, произнёс Ваня, указав рукой на храм.

Я повернул голову, последовав за жестом руки Чумакова. Храм стоял неподалеку, величественный и безмолвный, его купола упирались в свинцовое небо. От него исходило слепящее, почти физическое сияние — то была Божественная Благодать, накопленная за столетия непрестанных молитв, источаемая намоленными иконами и святынями.

Это сияние било по моему зрению, не давая разглядеть, что скрыто же за его стенами. Такая простая уловка, но она оказалась весьма эффективной.