Товарищ "Чума" 13 - lanpirot

Алексий медленно поднял ковчежец и раскрыл его. Внутри, на бархатной подушечке, лежала частица мощей святого Трифона, особо почитаемого за власть над темными силами. Владыка начал читать молитву — негромко, но так, что каждое слово било в самую душу, заглушая даже гул генераторов.

И в этот самый миг Иван Чумаков, всё еще сжимавший в руке тестер, увидел нечто странное: стрелка на шкале прибора, показывавшая уровень электромагнитного фона, резко, без всякой видимой причины, качнулась вправо, зашкалила на секунду и так же резко упала. Словно незримое эхо ответило на молитву, пролетев по подвалу, оно коснулось холодного и неживого металла, поглотившись им без остатка.

В это же самое время митрополит Алексий завершил молитву. Он медленно закрыл ковчежец, его пальцы ласково коснулись потемневшего серебра, и затем он перекрестил собранную стальную конструкцию. Казалось, даже гул аппаратуры стал существенно тише, будто и она притихла в почтительном ожидании.

— Пусть будут благословенны труды рук ваших, — обратился владыка к Трефилову и Чумакову, и в его голосе не было ни торжества, ни укора, лишь спокойное, непреложное знание. — Теперь ваша аппаратура будет служить вернее.

Академик лишь молча кивнул. А Иван снова взглянул на тестер, потом на суровые, озаренные мерцанием переносной лампы лики святых на стенах. Впервые за долгие годы его непоколебимая вера в исключительную победу науки над религией дала ма-а-аленькую такую трещину.

Митрополит повернулся к выходу, но на первой ступени обернулся.

— Вы до завтра успеете её собрать? — тихо спросил он.

— Успеем, — голос Трефилова прозвучал хрипло. Он откашлялся. — А вы, Ваше Высокопреосвященство?

— Я уже готов, — ответил митрополит.

— Значит, все случится завтра?

— Завтра…

Иван щелкнул последним переключателем. На панели управления загорелся тусклый зеленый глазок. Машина была собрана и ждала тестовой проверки.

Глава 19

Самое странное, что я ощутил после нашего слияния с Первым Всадником — это абсолютная нечувствительностью к течению времени. Но это была лишь вершина айсберга. Постепенно я начал замечать другие, куда более тревожные перемены. Да, они были бы тревожными, если бы я оставался самим собой. Но самим собой я уже не был.

Во-первых, изменилось само восприятие жизни вокруг меня. Я стал чувствовать её… как некую вариативную величину. Проходя по улице, я уже видел не людей — вместо них перед моими глазами мерцали лишь «сгустки» праны, иначе — жизненной силы. Причем в каждом случае я мог определить вероятность внезапного конца.

Крепкий милиционер, попавший в поле моего зрения, почти со стопроцентной вероятностью мог бы дожить до глубокой старости, но существовал мизерный шанс погибнуть под колесами грузовика через три дня, просто поскользнувшись на льду.

Пожилая женщина, кормящая голубей — её сгусток жизненной энергии был тусклым — она точно умрёт, не дожив до следующего года. И всё это сейчас казалось для меня таким же естественным, как смена времен года. Я ловил себя на том, что смотрю на играющих детей и непроизвольно вычисляю кривую смертности для их поколения. Чума, война, голод и смерь — они были просто переменными в уравнении Вселенского масштаба, которое я теперь интуитивно понимал.

Я шел по заснеженному бульвару, и мир раскладывался передо мной не на предметы и людей, а на возможности и вероятности их дальнейшего существования. Дыхание каждого живого существа отпечатывалось в моем сознании холодным, безошибочным алгоритмом. Я больше не слышал смеха детей, не видел слёз стариков — я воспринимал лишь ритмичные всплески их энергии, и мой ум тут же, против моей воли, строил прогнозы.

Эта информация не была мне нужна. Она была лишь побочным продуктом нового «зрения», таким же естественным, как сердцебиение. Я понимал, что люди лишь снуют по заранее предопределенным траекториям. Их спешка, их страх, их надежды — все это было суетой муравьев, чья жизнь промелькнет за один мой медленный вздох.

Однако меж них существовали и другие — те, чья воля и энергия была настолько сильной и мощной, что могла кроить не только свою, якобы предопределенную, судьбу, но и судьбы других смертных, искажая их до полной неузнаваемости. И это невзирая на то, что они были обычными простаками! Именно такими людьми являлись первые лица этого государства — товарищ Сталин и товарищ Берия, и еще ряд руководителей высшего эшелона власти.

Их сгустки праны не просто светились — они «горели», «пылали», как огненные вихри, способные выжечь любую вероятность, кроме той, что была им угодна. Каждое их слово, а иногда даже просто жест — и кривые судеб миллионов людей «искривлялись», подчиняясь одной лишь их воле.

И тогда я осознал истинный смысл силы Всадника: я не просто мог «видеть» человеческие судьбы. Мне было дозволено вмешиваться в их судьбу. Однако, любое изменение вероятности будет отвечать «обратным давлением». «Система» будет сопротивляться.

Каждая жизнь и смерть является частью общего Баланса. Слишком много нитей связывают её — и даже одна изменённая судьба потянет за собой десятки, а то и сотни других. Этот мир держался на равновесии. Жизнь без смерти — хаос. Свободная воля — миф.

Мы все были деталями невероятно сложного «Божественно механизма», и только Избранные могли его заставить работать по-новому. А я теперь один из них. Вопрос был лишь в том: а хочу ли я это делать? Ведь мои собственные эмоции начали выветриваться.

Горе, радость, ярость, сострадание — все они стали приходить с опозданием, как будто проходя через толстый слой ваты. Сначала я думал, что это шок для моей смертной души, испытавшей перерождение. Но потом я понял: я воспринимаю эти события с точки зрения Вечности.

Для Всадника, чья суть — конец всех вещей, любая человеческая драма была лишь крошечной вспышкой на гигантской временной шкале. Я мог смотреть на трагедию и понимать её боль, но не чувствовать её остроты. Это было похоже на чтение скучного учебника по истории собственной жизни.

Все вместе это создавало парадоксальное состояние: я был бесконечно ближе к самой сути Мироздания, но при этом бесконечно дальше от всего, что делало меня человеком. Я стал бесстрастным наблюдателем, для которого жизнь и смерть были просто разными фазами одного и того же «уравнения». И самое страшное заключалось в том, что в этой новой перспективе это уравнение казалось идеально сбалансированным, а значит — безупречно правильным.

Именно в этот момент окружающая реальность грубо вторглась в мои трансцендентные размышления. Ко мне, неторопливо двигающемуся сквозь метафизические узоры человеческих