Товарищ "Чума" 13 - lanpirot

— Здравствуй, Ваня. Не может она. Сила церковная, жжёт её, словно огнём. Нет пока хода в святые места.

Иван кивнул, понимая. Он знал, что Акулина, не так давно ставшая ведьмой, не сможет переступить порог освященного места, да еще и под усиленным куполом «Альфа-энергии». Ему самому пришлось побывать в шкуре ведьмака, и он понимал, каково сейчас приходится девушке. А ему так хотелось её увидеть после долгой разлуки…

Тем временем, в густых сумерках церковного кладбища, за старыми мраморными плитами, затаилась ещё одна фигура. Князь-мертвец Вольга Богданович ощущал исходящую от храма силу как жгучий холод, обжигающий его древнюю и проклятую сущность.

Он мог бы легко войти в церковь — его воля и сила были достаточны для этого, но цена такого опрометчивого решения оказалась бы слишком высокой: его немедленно почуял бы приближающийся Всадник. А старик не хотел выдавать себя раньше времени.

И потому князь предпочёл стать невидимой тенью, растворившейся меж крестов и надгробий. Наличие вокруг большого количества мертвецов должно было замаскировать его сущность от переродившегося внука. Его сердце, давно уже не бившееся в груди, вдруг сжалось, словно в предчувствии бури. Все должно было сойтись в одной точке — в этом монастыре. Энергетический купол над опустевшей обителью погас, похоже, профессор выключил свою машину. Оставалось только ждать.

* * *

Я неторопливо двигался верхом по улицам Москвы. Затворив глаза, я позволил ледяному ветру обдувать мое лицо, вбирая в себя миллионы запахов этого умирающего мира. Боль, страх, отчаяние. Моя музыка. Но по мере того, как мой конь, белый конь нес меня к окраинам Москвы, в «палитре запахов» возникла новая нота — нота Веры.

По мере приближения к монастырю, в котором меня ждали, я всё явственнее ощущал Божественную Благодать, пропитавшую всю округу. Ощущение было сродни тому, как если бы я вошел в реку из чистейшего Света. Он не обжигал, не причинял боли, как это чувствовали бы твари вроде ведьмаков.

Нет. Но этот слепящий Свет создавал «гул», фоновый шум Вселенской чистоты, заглушал все остальные чувства Всадника. Я попытался прощупать пространство впереди и узнать, что меня ждет в лежащей по курсу обители. Ничего. Лишь сплошная, сияющая стена белого шума. А это даже интересно. Очень интересно…

Ворота монастыря были распахнуты, словно в ожидании дорогого гостя. И встречающие уже собрались на пороге. Я увидел маленькую группу людей у «парадного входа» в церковь. Мое физическое зрение, превосходящее человеческое, позволило мне рассмотреть их в мельчайших деталях, несмотря на расстояние и тот самый «Божественный шум», который по мере приближения всё нарастал.

Я узнал профессора Трефилова и его помощника — Ивана Чумакова, бывшего одновременно дедом моей человеческой сущности. Рядом с ними стоял мощный священник в запыленной рясе, от которого исходили волны неистовой и непоколебимой Веры. Отца Евлампия я тоже прекрасно знал, и он тоже был источником некоей части этого «шума».

Мое внимание на мгновение отвлеклось. Где-то рядом со стенами монастыря, на земле древнего погоста что-то «шевельнулось». Что-то мертвое, старое и тоже отдалённо знакомое. Вот только я так и не смог определить, чьи воспоминания он всколыхнул: моей человеческой ипостаси или Всадника?

Я «присмотрелся», но он тут же постарался скрыться, раствориться среди прочих мертвецов. Но его воля, его древняя сила была словно черная дыра на фоне тусклых мерцаний остальных мертвецов.

Я улыбнулся, наконец его узнав: князь-мертвец Вольга Богданович Перовский. Решил переждать моё посещение в тени старых могил? Мудрое решение с его стороны. Пока он не мешает… А если вдруг проявит ненужное рвение, с ним можно будет разобраться потом.

Конь сделал шаг вперед, и моя тень наконец легла на порог монастыря. Все разговоры мгновенно прекратились. Профессор напрягся. Иван выпрямился, его руки сжались в кулаки, а на скулах заиграли желваки. Похоже тот, в кого я превратился, ему весьма не понравился.

Священник истово перекрестился, и волна Благодати от его жеста легко ударила в меня, но разбилась, словно волна о скалу. Она не могла мне повредить, она лишь усилила общий «гул».

— Я прибыл! — произнес я, и мой голос прозвучал неестественно громко в звенящей тишине. — Мне сообщили, что здесь есть нечто, способное меня заинтересовать. Я вас слушаю, смертные.

Мой взгляд скользнул по лицам, останавливаясь на каждом, фиксируя малейшую дрожь, малейшую искру страха. Но внутри я уже чувствовал легкое разочарование. Ну, что они могли мне сказать, чтобы я отсрочил Конец Света? Но я еще не увидел тех «переменных», которые могли изменить «уравнение». И поэтому я терпеливо ждал ответа.

Глава 20

Встречающие не ответили на мой вопрос и молча расступились, образуя подобие живого коридора. И без того звенящая тишина стала абсолютной, даже птицы смолкли и стих ветер. Мой конь, бесшумно ступая по утоптанной земле, беззвучно прошел меж них и въехал во двор монастыря, на территорию, пропитанную столь чуждой мне, но не опасной Благодатью.

Я спешился, движением легким и неестественно плавным для того, в чье тело был заключен. Мои движения были точны и напрочь лишены обычной человеческой суетливости. Я сделал несколько шагов по мощеному камнем двору, приближаясь к группе людей, замерших у меня на пути.

Иван Чумаков, мой верный товарищ (бывший еще и моим дедом), прошедший со мной, вернее, с тем, кто был мной раньше, сквозь настоящий ад, сделал порывистое движение вперед. Его тело, мысли, душа — все в нем среагировало на знакомый облик друга.

Он кинулся ко мне, как кидался десятки раз, чтобы сжать в дружеских объятиях. Он делал это не раз, но сегодня… Его движение оборвалось на полпути, словно он наткнулся на невидимую стеклянную стену. Ваня замер в неуклюжей позе, и вся его стремительность и весь порыв мгновенно испарились.

А ведь он просто взглянул мне в глаза. Взглянул, и опешил, словно его с размаху ударили обухом по темени. Вся его надежда, вся радость узнавания погасли, как потушенная на ветру свеча. Он смотрел в глаза перерожденного Всадника, в мое «новое» преображенное лицо, и видел в них не старого друга, а бескрайнюю, холодную пустоту иного существа.

Лицо Ивана тоже начало медленно меняться. Сперва на нем застыла лишь маска изумления, но через секунду, когда до его сознания начала доходить непреложная и чудовищная, с его точки зрения, истина, изумление сменилось чем-то гораздо более глубоким и страшным.

Его широко распахнутые глаза, в которых всего мгновение назад искрилась надежда, теперь отражали лишь две черные, бездонные дыры моих зрачков. В них