Деньги не пахнут 10 - Константин Владимирович Ежов

— Придётся отдать. Выбора нет.

Тишина накрыла комнату, словно кто-то погасил свет. Вдох сделал воздух холодным и горьким.

— Это снова из-за FTC? — прозвучало едва слышно.

— Нет. Здесь — проблема куда серьёзнее.

Глухой выдох, тяжёлый, словно из груди вытянули нить.

— Сейчас затронуто не просто понятие данных. В тот момент, когда люди почувствуют, что их поисковые запросы, просмотренные видео, данные о передвижениях использованы для обучения ИИ…

Лицо главы PR побледнело, как бумага. По коже пробежал ледяной мурашечный холод.

— Это станет кошмаром для репутации.

— Именно. Стоит закрепиться такому восприятию — нас увидят как «Большого Брата». А дальше — пути назад нет. Ни объяснения, ни компенсации не спасут.

В переговорной стояла тишина, как в музее ночью. Слышалось только слабое жужжание вентиляции, пахло горячей пластмассой и страхом. Голос юриста прозвучал глухо и безрадостно, словно удар по деревянному столу.

— Чем дольше тянется эта история, тем хуже для нас. Все обвинения лягут на одну сторону — на тех, кто владеет монополией данных. В таких условиях…

Плотно сомкнутые веки, глубокий выдох, и во рту — горечь, как от крепкого чёрного кофе.

— Разделить данные может оказаться более разумным решением.

Тема вокруг данных для обучения ИИ тянулась в воздухе, как стойкий запах озона после грозы — не вспышка на один день, а долгий, липкий шлейф, который ещё не раз всплывёт в будущем. В этом тревожном шуме становилось особенно ясно: незаметно для самих людей их повседневные привычки, их тихие утренние маршруты, тёплые телефонные переписки, следы шагов на карте города собирались и складывались в огромный массив, использовались без осознанного согласия. И из-за этого внутри многих поднималось странное жжение — смесь обиды и предательства, как будто в закрытую комнату без спроса ворвались чужие.

Многие говорили не только о вторжении в частную жизнь — о покушении на саму целостность личности. А если за всем этим стоит Gooble — тогда тревога пахла уже не просто пылью и бумагой, а дымом от заложенной под фундамент мины. Поиск, почта, карты, видеосервисы, календари, документооборот, история перемещений — целый день человека превращался в тонкую стружку данных. И стоило допустить мысль, что всё это может стать сырьём для машинного обучения, как в воображении вспыхивал металлический щелчок взрывателя.

Слишком опасная взрывчатка. И фитиль уже был подожжён — и брошен прямо к ногам Gooble. Ответ последовал стремительно, будто двери в коридоре распахнулись сквозняком. На холодных экранах устройств высветилось сухое, чистое сообщение, пахнущее корпоративной канцелярией:

«Мы используем лишь ту часть информации, на распространение которой пользователи дали согласие, и делаем это исключительно для улучшения качества сервиса.»

Они спешили доказать — всё не самовольно, всё по правилам. Однако — в воздухе только усилился запах бензина у открытого огня.

— Это обернётся против них — прозвучало почти шепотом, но твёрдо.

И правда: разве простое нажатие на кнопку «Согласен» давало безусловное право обращаться с глубоко личными следами так, как удобно корпорации? Сама эта логика шуршала раздражением, как наждачная бумага под пальцами, и только разжигала пламя недоверия.

Вслед за этим появилось ещё одно пояснение:

«Часть данных может использоваться для обучения ИИ, но процесс строго анонимизирован.»

Слово «анонимизация» холодно поблёскивало, как металлическая табличка на двери, но не давало тепла и покоя. Если кто-то переписывает твой дневник и говорит: «Имя убрали — значит, всё в порядке», разве становится легче? Напротив — в груди поднимается горячая волна возмущения.

До этого момента всё шло предсказуемо — шаг за шагом. Но затем последовало заявление, от которого воздух словно стал плотнее.

«Как справедливо отметил господин Старк, даже анонимизированные данные происходят из коллективной человеческой деятельности. Учитывая их общественную природу, неправильно считать их исключительным активом Gooble. Поэтому мы откроем часть массива данных.»

Gooble… собиралась поделиться частью своих данных.

«…Они и правда готовы их раскрыть?»

Предложенный к «разделению» массив был сердцевиной их преимущества, нервом всей системы. Да, это была не полная выдача, а аккуратно отобранная доля, тщательно обработанная и обрезанная по краям, как музейный экспонат под стеклом. Но сам факт — отдать хотя бы кусочек этой асимметричной силы — поражал дерзостью. Смысл их шага становился отчётлив, как рисунок на холодном стекле.

И всё же этот рискованный поворот тоже был вписан в одну из заранее просчитанных ветвей, пусть и с крошечной вероятностью — меньше пяти процентов. И всё равно — неожиданность слегка кольнула, словно холодный воздух коснулся шеи.

— Легко раздают данные… будто сверху смотрят, демонстрируя силу.

Губы Старка тронула сухая, усталая улыбка.

— Отдавая ключевые активы, они словно говорят: для таких маленьких, как мы, это всё равно неугроза.

Поделиться данными — жест сильного. Он лишь подчёркивал, насколько огромный перевес у Gooble, насколько тяжёл их вес на весах.

— Это рушит ту линию, где Давид противостоит Голиафу — та история, на которую так рассчитывали.

В одном углу — громоздкий Голиаф, в другом — юный Давид, сделавший первый шаг к великану. По плану гнев и жёсткость Gooble на требования «делиться» должны были превратить их в образ Технологического Титана, давящего на стартап. Но вместо этого Голиаф не просто отбил камень — он поднял его, сказал: «Этот камень принадлежит всем», и высыпал горсть новых прямо на ладони зрителям.

Сценарий явно соскальзывал с изначальной траектории. И всё же тревоги не возникало. Этот маловероятный поворот был учтён заранее — а значит, в рукаве оставалась ещё одна карта.

«Ничего. Есть ещё ход.»

То, что ситуация была предвидена — означало, что противовес уже лежал наготове, холодный и тяжёлый, словно ключ от следующей двери. Конфликт вокруг данных для обучения ИИ витал в воздухе тяжелым, гулким эхом — как будто где-то неподалёку медленно вибрировал высоковольтный кабель. И было ясно: это не вспышка на один день, а тема, которая будет возвращаться снова и снова, настойчиво, как назойливый запах сырости после дождя.

Люди, сами того не замечая, шаг за шагом оставляли за собой следы повседневности — дыхание жизни, тихие привычки, сокровенные маршруты мыслей и перемещений. Эти следы незаметно собирали, складывали в безликие хранилища, перелистывали, как чужой дневник. От этого внутри возникало липкое ощущение неловкости, досады, предательства. Казалось, что кто-то бесцеремонно сунул руку слишком глубоко — туда, где должна оставаться только тишина и личное пространство. Многие видели в этом не просто вторжение в частную жизнь, а угрозу самой человеческой целостности.

И особенно тревожно становилось, когда шёпотом, почти со свистом