Реинкарнация архимага 5 - Сергей Александрович Богдашов

— И что, никак не спастись?

— Ограду стройте каменную, высотой в две с половиной сажени, не меньше, и ворота железные ставьте, может и выживете, — пожал я плечами, — По крайней мере от бобров будет шанс отбиться.

— А барину нашему что передать. Земелькой-то вы интересуетесь ещё?

— Она же у него наверняка заложена?

— Есть такое дело, — почесал было мужик затылок, но тут же опомнился и смутился.

— Велик ли залог?

— Сорок две тыщи и процентов около восьми уже набежало, — скривился посланец.

— Итого, пятьдесят. Скажи барину, что сто тысяч я дам, но с обязательным погашением долга, впрочем, за этим мой стряпчий проследит. Что-то посеять успели?

— Пахать начали понемногу. На следующей недели бабы на огороды выйдут.

— Понемногу — это сколько? Ты давай уже, если со мной хочешь остаться, привыкай чётко докладывать, как в армии!

— Ну, десятин пятнадцать уже вспахали, — признался управляющий.

— Угу, и осталось всего ничего. Раз в пятьдесят больше, — хмыкнул я, понимая, что на урожай с этого приобретения рассчитывать не стоит, — Себя-то хоть прокормите?

— Свою землицу уже все обработали, — выложил служивый то, в чём я и так не сомневался.

После отмены крепостного права не любят крестьяне на барина работать, даже за деньги. Есть у них своя гордость.

Мне же правильные слова помогают. Ещё с давних времён повелось, что те, кто на отхожем промысле был, возвращаясь в деревню, надсмехались над своими знакомыми, которые в земле колготятся, и своими заработками хвастались. А я предложил заработок больше, чем в городе. И при этом — на всём моём.

Впрочем, от вновь приобретённых имений я прибылей и не жду. Пусть земли сезон под паром постоят. Мне они для других целей нужны — полностью окружить Купол частными владениями. А уж когда мы с генералом контракт на снабжение его нового полка подпишем, я такой фортель выкину, что все ахнут! Но это пока мой личный секрет, про который никто не знает!

* * *

Моё общение с Аномалией пока идёт ни шатко не валко. Я на её языке общаться не умею, она на моём не желает. Порой выкидывает мне однословные ответы, а то и вовсе знаки, и всё на этом. Но я продолжаю изгаляться, подкидывая каждый раз ей новые позиции, и не забывая стимулировать телегой муки, которая всегда оказывается востребована.

Но сегодня я решил пойти ва-банк. Если Разум не желает говорить на моём языке и быть посредником, может, стоит попробовать не просить, а предлагать? Не слова, а ощущения, образы. Мне давно приходила в голову мысль, что наше восприятие мира слишком антропоцентрично. Мы ждём, что «высший разум» заговорит с нами стихами или выдаст формулу мироздания. А вдруг он, как ребёнок, только учится? И ему нужно не объяснение, а… впечатления?

Я велел запрячь лошадь и отправился к Куполу не с пустыми руками. Взял с собой несколько вещей: маленькое зеркальце в серебряной оправе, музыкальную шкатулку, что играла незамысловатый вальс, и пузырёк с лавандовым маслом. Артефакты — это для дела, для защиты и выгоды. А сейчас мне хотелось попробовать что-то иное. Искусство. Красоту. То, что делает человека человеком.

Подъехав к границе, где лес уже начинал редеть, открывая взгляду призрачное марево Купола, я спешился. Конь, уже привыкший к близости Аномалии, лишь нервно прядал ушами, но не шарахался. Я привязал его к дереву, достал свой «гостинец» и медленно, шаг за шагом, приблизился к самой кромке. Туда, где обычный мир начинал искажаться, где воздух чуть заметно дрожал, а тени вели себя странно.

Опустившись на корточки, я разложил вещи прямо на траве. Зеркальце поставил так, чтобы в нём отражался сам Купол и клочок неба. Шкатулку завёл — тонкие, хрустальные звуки вальса поплыли над поляной, странно преображаясь, отражаясь от невидимой грани. Пузырёк с маслом я открыл и поставил рядом.

— Вот, — сказал я вслух, чувствуя себя немного глупо, но упрямо продолжая. — Это не для еды и не для защиты. Это для… удовольствия. Для радости. Посмотри, как свет играет в зеркале. Послушай, как звучит музыка. Понюхай, как пахнут цветы. Это часть нашего мира. Не только хлебом единым жив человек.

Я замолчал, прислушиваясь. Не к звукам — к ощущениям. К тому внутреннему чувству, которое у меня развилось за месяцы постоянного контакта с артефактами и близости к Аномалии.

Сначала ничего не происходило. Только ветер шелестел листвой да шкатулка играла, постепенно замедляясь. Я уже хотел разочарованно вздохнуть, как вдруг…

Воздух дрогнул. Не так, как при появлении тварей — с угрозой и холодом. Иначе. Мягче. Будто само пространство вздохнуло. Музыка шкатулки, уже затихающая, вдруг словно отразилась эхом, но не от стены, а отовсюду. Звук поплыл, закрутился, обрёл новые обертона, которых я никогда раньше не слышал. Вальс превращался во что-то иное, более сложное и прекрасное, вплетая в себя шелест листвы, далёкий крик птицы и даже биение моего собственного сердца.

Я замер. Зеркальце вдруг вспыхнуло ярким светом, но не слепящим, а тёплым, золотистым. В его глубине отражался уже не просто Купол, а что-то похожее на звёздное небо, хотя день был ясный и солнце стояло высоко. А запах лаванды… он усилился многократно, но не стал приторным. Он заполнил всё вокруг, очистил воздух, смешался с запахом нагретой солнцем хвои и молодой травы. Дышать стало легко и радостно, будто я сделал глоток чистейшего горного воздуха.

А потом я почувствовал… любопытство. Острое, почти детское, бесхитростное. Оно шло оттуда, из-под Купола. Это было не слово, не мысль в моём понимании. Это было чистое чувство, переданное напрямую в душу. Разум Аномалии разглядывал мои игрушки. Он их трогал — не физически, а на каком-то ином уровне.

Я сидел не двигаясь, боясь спугнуть это хрупкое мгновение. Вспомнились слова, сказанные генералу: «Контакт хрупкий». Да, именно так. Слишком хрупкий.

Музыка стихла, шкатулка замерла окончательно. Свет в зеркальце померк, вернув обычное отражение леса и Купола. Запах лаванды растаял, оставив лишь лёгкий, едва уловимый след. Но чувство любопытства — оно осталось. Оно никуда не делось. Оно висело в воздухе, как невысказанный вопрос.

Я осторожно, стараясь не делать резких движений, протянул руку и взял зеркальце. Оно было тёплым, будто его подержали на солнце. Я улыбнулся.

— Тебе