1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

Потом я заметил, что он стал задерживаться по вечерам. Обычно мы закрывали контору вместе. Жак гремел ключами, запирал дверь, и мы шли каждый к себе, я в свою комнату, он в свою, там же, на втором этаже того же дома. Теперь он оставался сидеть, перебирал письма, которые уже были перебраны по три раза, раскладывал их по стопкам и снова собирал.

— Ты чего сидишь? — спросил я как-то.

— Да так, — ответил он, не поднимая головы. — Думаю.

— О чём?

— О жизни.

Я посмотрел на него. Он сидел, наклонив лысую голову над столом, зелёная шляпа висела на гвозде у двери, ключи поблёскивали в свете свечи. Обычный Жак. Но что-то в нём было не так. Я пожал плечами и ушёл.

А через три дня я кое-что увидел. Я возвращался от Матье позже обычного. Уже стемнело, на улицах зажгли фонари, но свет от них был жидкий, скудный, больше теней, чем света. Я шёл по переулку, который вёл к нашей улице, как вдруг услышал голоса. Я остановился и прижался к стене. Голоса доносились из подворотни. Одного я узнал сразу, это был Жак. Его голос нельзя было спутать ни с чьим другим. Второй был незнакомый, тихий, шипящий. Человек говорил так, будто боялся, что его услышат. Я не мог разобрать слов. Только обрывки фраз, которые тонули в шуме ветра — «…сказал, что…», «…не раньше чем…», «…он не должен знать…».

Потом Жак рассмеялся. Своим обычным, громким, дурацким смехом. И добавил уже нормальным голосом:

— Да ладно, не бойся. Всё будет нормально.

Раздались шаги и скрип снега. Я вжался в стену, молясь, чтобы они не пошли в мою сторону. Они пошли в другую. Я стоял, задержав дыхание, пока шаги не затихли. Потом выглянул из-за угла. В переулке было пусто. Только снег, тени, далёкий свет фонаря в конце улицы. Я медленно выдохнул и пошёл к себе.

В конторе горел свет. Жак сидел за столом, перед ним лежала раскрытая книга Вийона и кружка пива. Увидев меня, он поднял голову и улыбнулся своей обычной клоунской улыбкой.

— Чего-то ты задержался, — сказал он. — Я уж думал, ты у Матье ночевать остался.

— Дороги скользкие, — ответил я. — Еле добрался.

Он кивнул, а я поднялся к себе, сел в темноте на стул, смотрел в темное окно и думал о том, с кем он мог шептаться в подворотне. И почему он не сказал мне об этом. И что значит «он не должен знать».

С того вечера я стал присматриваться внимательнее. К его улыбке. К его шуткам. К тому, как он смотрит на дверь, когда кто-то входит. Жак оставался Жаком. Толстым, лысым, вечно что-то жующим и вечно читающим своего Вийона. Но теперь за его клоунской маской мне мерещилось что-то другое. Или это просто его зелёная шляпа так действовала мне на нервы.

В общем, мне было немного не по себе. Я не думал, что буду скучать настолько. В Амстердаме я думал о Катарине как о чём-то тёплом, светлом, но отдельном от себя. Льеж оказался дальше, чем я думал. Не по расстоянию, по ощущению. Амстердам словно остался где-то в другой жизни, вместе с каналами, чайками, серым небом и её улыбкой. Здесь был дым, грохот, чугун и сталь. Катарина не снилась мне. Наверное, это было к лучшему, но она присутствовала в каждой мелочи. Когда я пил кофе по утрам, я вспоминал, как она варила его, не спеша, помешивая деревянной ложкой, глядя в окно на канал. Когда я шёл по улице и видел женщину в тёмно-синем платье, сердце на секунду замирало, а вдруг? Когда Жак отпускал свои дурацкие шутки, я ловил себя на том, что мысленно рассказываю их ей. Знал бы Жак, что его остроты летят в Амстердам быстрее голубей.

Письма помогали. Но только на миг. Я почти чувствовал запах её волос, почти слышал голос. Но потом я дочитывал её письмо, складывал его, и пустота возвращалась.

Жак заметил. Конечно, он это заметил.

— Ты какой-то кислый стал, — сказал он однажды, когда я вернулся от Матье и молча сел за стол. — Прямо как прокисшее пиво.

— Всё нормально.

— Нормальные люди иногда улыбаются, — он почесал свою лысину. — Или хотя бы ругаются. А ты сидишь, как сыч, и смотришь в одну точку.

Я промолчал. Он вздохнул, встал, подошёл к окну, посмотрел на улицу.

— Скучаешь, — сказал он не оборачиваясь. — По бабе.

— По женщине, — поправил я.

— Какая разница. Баба, женщина, всё одно.

Он помолчал, глядя на улицу.

— Я тоже вот так скучал когда-то. Давно. Была у меня одна любовная история, — он махнул рукой. — Неважно. Кончилось плохо.

— Что случилось?

— Ничего особенного, — он усмехнулся. — Я уехал, она вышла замуж. Через год я вернулся, а у неё уже двойня и муж-пекарь. Она посмотрела на меня, улыбнулась и сказала: «Жак, ты опоздал».

Он повернулся ко мне.

— Ты не боишься, что опоздаешь?

Я посмотрел на него. В его глазах не было обычной дурашливости.

— Не знаю, — сказал я честно.

— Тогда езжай, — он пожал плечами. — Что ты тут сидишь? Клиенты никуда не денутся. Я справлюсь.

— Не могу, — я покачал головой. — Дело только пошло. Если я уеду сейчас, всё может развалиться.

— Дело не развалится, — отмахнулся он. — Дело, оно железное. А бабы, женщины, они из другого теста.

Я молчал. Он вздохнул, вернулся за свой стол.

— Делай как знаешь, — буркнул он. — Я своё слово сказал.

Но легче мне от этого не стало. Вечерами я сидел в таверне, смотрел на огонь и думал. Дюваль подходил иногда, садился напротив, но в душу не лез. Просто сидел, пил вино, изредка бросал взгляд. Будто ждал, когда я сам заговорю. Я не заговаривал.

На десятый день января пришло письмо. Я узнал его ещё до того, как взял в руки, по тому, как Жак протягивал его, по лёгкой улыбке на его лице.

— Держи, — сказал он. — Любовное послание.

Я взял письмо, поднялся к себе, закрыл дверь. Развернул. Коротко, как всегда. Наша почта занималась тем, что скорее можно назвать телеграммами, переписанными мелким почерком на тонкой бумаге короткими сообщениями, способными уместиться на лапке почтовой птицы.

«Сегодня смотрела на твой дом. Глупо, конечно. Ты далеко, но я всё равно смотрела. Здесь холодно. Я топлю печь каждый день, дрова кончаются быстро. Купила ещё. Не волнуйся. Скучаю, жду когда ты вернешься. К.»

Я сидел на кровати, держал письмо в руках и смотрел в стену. Внизу грохотала кузница. А я думал о том, что самое