1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

страшное в разлуке — это неопределённость. Ты не знаешь, что там, в другом городе, в другой жизни. Ты не знаешь, помнят ли о тебе так же сильно, как помнишь ты. Сплошные неопределенности. Значит, надо верить.

Я написал письмо, краткий набор банальностей. Хотел порвать и выкинуть, но передумал, отдал письмо Жаку.

— Отправь, — сказал я.

Он взял, повертел в руках, хмыкнул.

— Длинное, — заметил он. — Признался ей в любви наконец?

— Отправляй, — повторил я.

Вот так всё и происходило. Это началось не с фактов. Фактов у меня не было вообще. Было только чувство, которое приходило по ночам, когда кузница внизу замолкала и в комнате становилось так тихо, что я слышал, как скребётся мышь где-то под полом. Я лежал и прокручивал в голове одно и то же. Жак и Дюваль. Дюваль и Жак.

Они не были знакомы. Я никогда не видел их вместе. Жак ни разу не упомянул его имени. Дюваль спрашивал о Жаке один раз, мельком, как о случайном прохожем в зелёной шляпе. Всё чисто. Но почему тогда у меня внутри, под ложечкой, сидит этот холодок?

Я начал вспоминать. Когда Жак купил ту шляпу? Где-то в январе. А когда я уезжал за кружевом? В конце декабря. Значит, шляпа появилась, пока меня не было. Хорошо, но шляпа это ерунда.

Английский. Он начал учить английский. Тоже в январе. Сказал, что для бизнеса. Сказал, что всегда хотел выучить, да времени не было. А тут вдруг появилось. И Дюваль работает на англичан. Совпадение? Не думаю.

Ещё. У Жака появился новый кошелёк, хорошая кожа, тиснение. И сапоги. Не новые, но ухоженные, будто их чистили каждый день. Раньше он за собой так не следил. Но у нас появились большие деньги. Может он себе это позволить? Или нет? И почему так много совпадений?

Теперь он часто куда-то уходит. Я не слежу, я просто слышу. Сначала скрип лестницы вниз, потом шаги за окном, потом тишина. Возвращается поздно. Ложится спать. Утром как ни в чём не бывало.

Я не спрашиваю. Что спрашивать? «Ты куда ходил»? Скажет, что к бабе. И что я скажу? Но внутри растёт холодок.

Вчера я зашёл в контору вечером, думал, там никого. Жак сидел за столом и быстро убрал какую-то бумагу в ящик, когда я вошёл. Слишком быстро. Сказал: «Записывал кое-что для памяти». Я не поверил. И не спросил. Спросить — значило признать, что я не доверяю.

А я не доверяю. Вот в чём дело. Я не доверяю Жаку. Человеку, с которым проработал почти год. Который сидел напротив меня в конторе на Брейстрат, травил байки, читал Вийона, пил пиво. Который поехал со мной в Льеж, помогал обустраиваться, смешил клиентов своей дурацкой улыбкой.

В обед я сидел в таверне, и думал о том что Дюваль умён. Очень умён. Он не лезет ко мне с расспросами, не предлагает сомнительных сделок, не давит. Он просто есть. Сидит по вечерам в углу, пьёт вино, улыбается. Ждёт. Чего он ждёт?

И тут меня кольнуло. А что, если он уже получил то, что хотел? Что, если ему больше не нужно лезть ко мне, потому что у него есть Жак? Я отогнал эту мысль. Слишком похоже на бред. Жак мой партнёр. Мы вместе начинали. Он человек мадам Арманьяк. Он прекрасно понимает чем кончатся его шашни с Дювалем. Да и зачем ему это?

Но почему тогда английский? Почему новые вещи? Почему он уходит по вечерам и прячет бумаги? Я допил вино и вышел на улицу. Мороз щипал щёки, под ногами скрипел снег. Я шёл к конторе и думал о том, что самое страшное в подозрениях, это невозможность их проверить. Ты можешь только ждать. И смотреть. И надеяться, что ошибся.

Я вошёл в контору. Жак сидел на своём месте, перебирал письма. Он поднял голову, улыбнулся.

— Прогулялся?

— Да, — сказал я. — Воздухом подышал.

— Воздух тут, — он покачал головой. — Одно название, дым и копоть.

Я сел за свой стол. Взял первое письмо из стопки и сделал вид, что читаю. А сам смотрел на него краем глаза. Он сидел, склонив лысую голову над бумагами. Пальцы перебирали листы, губы шевелились беззвучно.

Вечером я лёг спать рано. Долго ворочался, потом задремал. Проснулся от тишины. Кузница молчала. За стеной ни звука. Я встал, подошёл и прижался ухом. Тишина. Вышел в коридор. Дверь Жака была приоткрыта. Я заглянул в его комнату. Кровать пуста, смятое одеяло свешивается на пол. Я спустился вниз. В конторе темно. На улице тоже никого.

Вернулся к себе. Сел на кровать и просидел так, глядя в стену, пока за окном не начало светать. Когда я спустился утром, Жак уже сидел за столом. Перед ним стояла кружка с кофе, на тарелке лежал хлеб. Он поднял на меня глаза.

— Рановато ты встал сегодня, — сказал он.

— Не спалось, — ответил я.

Он кивнул и как обычно уткнулся в книгу. Я сел за свой стол. Мы работали молча. И в этом молчании я понял одну простую вещь. Я больше не знаю, кто он. Тот Жак, с которым я пил пиво и смеялся над его шутками, остался в Амстердаме. Здесь, в Льеже, сидел другой человек. В той же оболочке, с теми же ключами на поясе, но другой.

Дюваль больше не предлагал мне стать своим. Он нашёл того, кто им уже стал. Я не знал, что с этим делать. Но знал одно. Отныне я буду смотреть в оба. И ждать. Потому что рано или поздно правда вылезет наружу. Она всегда вылезает.

Я вышел из конторы утром, собирался к Матье. На углу площади стояла группка богато одетых купцов, нездешних по виду. Они о чем-то оживленно говорили по-испански. Один из них, полноватый, вальяжный, со слегка оттопыренной нижней губой посмотрел на меня, и я понял, что это Соломон де Мескита собственной персоной. В нем не было ни капли от того человека, что я видел раньше — ни офицерской выправки, ни ироничной улыбки, ничего. Всё абсолютно другое, от жестов до походки. Тем не менее это был он.

Он посмотрел прямо на меня, улыбнулся, извинился перед своими спутниками и неторопливо двинулся в моем направлении.

— Красивый город, — сказал он по-французски с чудовищным акцентом. — Грязный, шумный, но красивый. В этом дыме есть что-то первозданное, как в кузнице Гефеста. А самое главное, в таком грохоте можно говорить не опасаясь, что тебя услышат посторонние. Это потрясающе. Как вы считаете?