Год урожая 2 - Константин Градов

Дверь открылась. Кузьмич — первый.

— Палваслич, — сказал он. Усы — в улыбке. — Единогласно.

— Единогласно?

— Единогласно. Все пятеро. Нина — первая руку подняла.

Нина — первая. Первая. Не последняя, не «после раздумий», не «с оговорками» — первая. Рука — вверх, ровно, на уровне плеча, как тогда, на собрании по подряду. Только — тогда она голосовала за систему, которую Павел предложил. Сейчас — за человека, которого Павел любил.

Почему? Я перебрал варианты (привычка — никуда не денется):

Первое — Валентина. Порядочная. Идейная. «Правильная» — в том смысле, в каком Нина понимала «правильность»: честная, работящая, не ворует, не интригует, детей учит. Для Нины — идеальная кандидатура. Не потому что жена Павла — вопреки этому.

Второе — школьный огород. Нина видела: Валентина — организатор. Не теоретик, не мечтатель — организатор. Двадцать три ребёнка, семена, ярмарка, деньги на учебники. Результат. А Нина — уважала результат. При всех своих идеологических рефлексах — результат для неё был аргументом.

Третье — политика. Тандем «председатель + директор школы» — это сила в деревне. Но — и ответственность. Если Валентина провалится — это удар по Павлу. Нина — понимала: голосуя «за», она повышала ставки. Для Павла — и для себя. Потому что если тандем рухнет — виноват будет и парторг, который рекомендовал.

Или — четвёртое. Самое простое. Нина — женщина. Пятьдесят четыре года, одна, без мужа, без детей. И — другая женщина, тридцать восемь лет, с мужем, с детьми, с шансом — стать кем-то больше, чем «жена председателя». Может быть — Нина просто хотела, чтобы у Валентины получилось. Не из расчёта — из солидарности. Женской, молчаливой, невысказанной.

Может быть. С Ниной — никогда не знаешь наверняка.

Валентина вышла на работу первого ноября.

Кабинет директора — маленький, с одним окном, столом, двумя стульями и портретом Ленина (не Брежнева — в школе вешали Ленина, традиция). Чайная чашка Кулешова — с отколотым краем — стояла на подоконнике: Кулешов оставил. «На память. Или — на счастье. Выбирайте сами, Валентина Андреевна.»

Первый день — и сразу: котельная. Котельная школы — объект, который зимой требовал внимания двадцать четыре часа в сутки, потому что если котёл погаснет — школа замёрзнет, а если школа замёрзнет — замёрзнут дети, а если замёрзнут дети — замёрзнет карьера директора. Кулешов это знал и передал Валентине первое директорское правило: «Утром — в котельную. Вечером — в котельную. Ночью — молиться, чтобы кочегар не запил.»

Кочегар — дядя Вася, шестьдесят лет, с привычкой уходить в запой аккурат в первые морозы. Кулешов с ним боролся двадцать два года и — проигрывал. Валентина — в первый же день — зашла в котельную, посмотрела на дядю Васю (который как раз был трезв, но — с тем мутным видом, который предвещал), и сказала:

— Василий Никитич. Я — новый директор. Давайте договоримся: вы — не пьёте. Я — не ищу вам замену. Договорились?

Дядя Вася — посмотрел на неё. Маленькая, стройная, в платье и очках (Валентина наконец начала носить очки — решила, что директору можно), с голубыми глазами, в которых — не угроза, а — предложение.

— А если запью? — спросил он. Не дерзко — честно. Потому что дядя Вася знал свою слабость лучше всех.

— Если запьёте — найду кочегара из Красногвардейского. Молодого. Непьющего. И — с документами.

Дядя Вася — подумал. Два варианта: пить и потерять работу (а работы для шестидесятилетнего кочегара в деревне — нет) или не пить и — работать. Простая математика.

— Договорились, — сказал он.

Валентина — кивнула. Вышла. Дядя Вася — не запил. Весь ноябрь. Весь декабрь. Весь январь. Не запил — впервые за двадцать два года. Потому что — договорились.

Я узнал эту историю от Кузьмича — которому рассказала Тамара, которой рассказала Антонина, которой рассказала дочь кочегара. Деревенский телеграф. Вся деревня знала к вечеру: «Валентина Андреевна — директор. Дядю Васю — приструнила. За один разговор.» И — деревня одобрила. Потому что дядю Васю — приструнить — мечтали все. И — не могли. А Валентина — смогла. За один разговор.

Я слушал — и думал: а ведь — мой метод. Тот же, что с Серёгой (Хрящев, квартира, «ты свободный человек, но — считай»). Тот же, что с Кузьмичом («попробуй — не потеряешь»). Не угроза — предложение. Не давление — выбор. Валентина — перенял а. Не осознанно, не «по учебнику» — впитала. За два года рядом с человеком, который управлял через уважение, а не через крик.

Или — наоборот. Может быть — это я у неё. Валентина — учительница. Двадцать лет — с детьми. А дети — не подчинённые: на них нельзя кричать, нельзя давить, нельзя приказывать. Можно — только договориться. И — Валентина умела. Двадцать лет практики. Я — два года.

Может быть — мы оба друг у друга научились. Может быть — в этом и есть тандем.

Школа при Валентине — менялась. Не сразу, не революционно — тихо, по-валентиновски. Без лозунгов и перетряхиваний — шаг за шагом.

Школьный огород — масштабировался. Не двадцать три ребёнка — вся школа, все восемьдесят учеников. Начальные классы — редис, лук, морковь (простое, наглядное, «посадил — выросло — съел»). Средние — картошка, огурцы, помидоры (сложнее, уход, полив, подкормка). Старшие — опытные делянки по заданию Крюкова: «Какой сорт пшеницы даёт лучший результат на суглинке?» Крюков — составил программу, Валентина — внедрила. Дети — копали, сеяли, считали, записывали. Школа стала — не только школой, но и опытной станцией. Маленькой, деревенской, кустарной — но настоящей.

Учебники — нашла. Не через РОНО (РОНО — «ждите следующего года, фонды ограничены»), а через Артура. Артур — через свои каналы — достал списанные, но годные учебники из московской школы, которая перешла на новое издание. Два ящика — по почте, с оплатой «по безналу, через Моссовет, как гуманитарная помощь сельской школе». Формально — безупречно. Фактически — Артур.

Мел — нашла. Через Попова. Мел — через Попова. Мел! Который — дефицит! В стране, которая летает в космос!

Советская экономика. Каждый раз, когда я думал, что привык, — она подбрасывала новый сюрприз. Мел — дефицит. Учебники — дефицит. Стёкла для