Год урожая 2 - Константин Градов

Валентина — училась. Быстро, жадно — как Тополев на экскурсии. Училась — не у книг (книги по управлению школой были такие, что лучше бы их не было), а у практики. У Кулешова — который заходил «по старой памяти» и тихо подсказывал. У меня — на кухне, вечерами, когда дети засыпали и мы оставались вдвоём. У Нины — неожиданно: Нина пришла в школу на родительское собрание (не как парторг — как… как кто? как человек, которому не всё равно?), послушала Валентину и потом — зашла в кабинет: «Валентина Андреевна. Хорошо провели. Только — протокол оформите. По форме. На всякий случай.» Совет — не придирка. Помощь — не контроль. Ещё один маленький шаг.

Тандем. Два Дорохова у руля. Председатель — колхоз. Директор — школа. Вместе — деревня. Сила — потому что два центра влияния, два рычага, два потока информации. Уязвимость — потому что если ударят по одному — заденут обоих. Хрящев, Фетисов — если узнают (узнают — деревня, секреты — понятие условное) — используют: «семейственность», «клановость», «антисоветские методы управления». Формулировки — найдутся. Всегда находятся.

Но — сейчас. Сейчас — Валентина в кабинете директора, с чашкой Кулешова на подоконнике, с расписанием на стене, с Катиным рисунком школы (с кошкой на крыше), и — с тем выражением лица, которое я видел в зеркале каждое утро: выражение человека, который взял на себя больше, чем может, и — тянет. Потому что — «сделаю».

Вечером — на кухне. Катя спит. Мишка — в комнате, канифольный дым, паяет. Валентина — за столом, с тетрадкой, пишет план на завтра. Я — напротив, с блокнотом, пишу свой.

Два блокнота. Два плана. Один стол.

— Паш, — Валентина, не отрываясь от тетрадки. — Ты знал, что мел — дефицит?

— Знал.

— А ты знал, что в РОНО — очередь на мел — три месяца?

— Не знал.

— Три месяца, Паш. На мел. Мы в космос летаем — а мела нет. Это — нормально?

Я посмотрел на неё. Валентина Андреевна Дорохова, урождённая Серова. Тридцать восемь лет. Директор школы. Две недели на должности — и уже задаёт вопросы, от которых вся советская система начинает выглядеть как плохая шутка.

— Нет, Валь. Не нормально.

— Вот и я думаю, — сказала она. И — вернулась к тетрадке.

Я смотрел на неё — склонённую над планом, в свете лампы, с карандашом в руке — и думал: вот она. Женщина, которая шестнадцать лет была тенью. Тенью пьющего мужа, тенью чужих решений, тенью чужой жизни. А теперь — директор. С вопросами, на которые у системы нет ответов. С планами, которые идут дальше расписания уроков. С — голосом, который теперь слышат не только дети в классе, но и — дядя Вася в котельной, и РОНО, и — может быть — район.

Два Дорохова у руля. Сила. И — уязвимость.

Но — пока — сила. Потому что Валентина сказала «сделаю» — и делала. Каждый день. Тихо, без лозунгов, без «Работаем» (это — моё слово, не её). Своим способом. Своим голосом. Своими руками.

И — мел нашла. Через Попова. За два литра мёда.

Глава 17

Виктор Николаевич Фетисов никогда не повышал голос.

За тридцать лет партийной работы — от инструктора райкома до заместителя заведующего сельскохозяйственным отделом обкома КПСС — он ни разу не крикнул, не стукнул кулаком по столу, не побагровел от злости. Фетисов — шептал. И от его шёпота люди бледнели быстрее, чем от крика.

Я его ни разу не видел — лично. Только — контур. Тень за кулисами, которая проступала всё отчётливее: в жалобе Хрящева («нездоровая конкуренция» — обкомовский словарь, не хрящёвский), в «сигнале» для ОБХСС (из обкома, не из района — Чернов предупредил), в самом факте встречного плана (область «рекомендует» — а кто в области готовил рекомендацию?). Фетисов. Каждый раз — Фетисов. Невидимый, аккуратный, обтекаемый — как вода, которая точит камень.

О нём я знал — по кусочкам. От Сухорукова — намёками: «Там — свои люди.» От Артура — прямее: «Фетисов? Знаю. Тихий. Опасный. Берёт — аккуратно. Не дурак.» От деревенской молвы — через десятые руки: «Хрящев ездит в обком — к другу, к Фетисову, вместе учились.»

Портрет — складывался. Пятьдесят лет. Сухой, подтянутый — из тех, кто ни в молодости, ни в старости не был ни толстым, ни худым, а — одинаковым: серый костюм, серое лицо, серые мысли. Очки в золотой оправе — единственная яркая деталь, и та — протёртая до матовости. Лицо — узкое, бледное, с тонкими губами, которые шевелились, произнося формулировки, как печатная машинка — ровно, без эмоций, по интервалу. «Мы считаем целесообразным…» «Имеются определённые сигналы…» «В рамках плановой проверки…» Канцелярит — его родной язык. Не русский, не партийный — канцелярит. Язык, на котором можно сказать «вы уволены» так, что человек десять минут не поймёт, что его уволили.

Руки — маленькие, чистые, с аккуратными ногтями. Руки, которые ни разу не держали лопату, не трогали землю, не гладили корову. «Кабинетный человек» — определение Сухорукова, сказанное с той интонацией, в которой уважение и презрение смешивались в равных пропорциях.

Друг Хрящева — со времён областной партийной школы, выпуск пятьдесят восьмого. Однокашники — священная связь в советской номенклатуре. Через Фетисова — Хрящев получал защиту от проверок, дополнительные фонды, награды. Через Хрящева — Фетисов получал «благодарность»: мясо, молоко, «подарки к праздникам». Симбиоз. Паразитический, но — стабильный. Двадцать лет — как часы.

А потом появился «Рассвет». И — часы сбились.

Потому что «Рассвет» — это колхоз, который работал без обкомовских «милостей». Без дополнительных фондов Фетисова. Без защиты Фетисова. Без «благодарности» Фетисову. Сам. На подряде, на бартере, на связях — но не на обкомовских связях. На своих. А колхоз, который обходится без обкома, — угроза. Не идеологическая — системная. Потому что если один может без — значит, и другие могут. А если другие могут — зачем нужен Фетисов?

Вот в чём было дело. Не в Хрящеве, не в зависти, не в «нездоровой конкуренции». В системе. В том, что Фетисов — часть системы зависимости, а «Рассвет» — эту зависимость подрывал. Самим фактом существования.

ОБХСС