Забытая всеми - Владарг Дельсат

Раз я царевной была, и она мне не раз жизнь спасла, то стала почти сестрой. Так у мамочки, кстати, Всеслава в сестрёнках появилась. Правила такие, потому что спасший жизнь близким делается.

Значит, мы во сне можем по сродству душ поискать, ну а как дойдёт, то будет у меня ещё сестрёнка, что всем, кажется, нравится. Хотя летописца двора, который генеалогическое древо рисует, мне уже откровенно жалко — в хитросплетениях нашей семьи ещё поди разберись. Но жалко мне летописца несильно, потому что у него работа такая и его на эту работу идти никто не заставлял.

— А тот факт, бабушка, — замечает кто-то с другого края стола, — что она переродилась и давно уже не Несмеяна, ничего не значит, так что найти сможет.

— Ну да, тебе виднее, — кивает мамочка. — Ночью попробуем, а сейчас топаем к Маришке, она уже просыпается.

Мамочка откуда-то это совершенно точно чувствует. Я вскакиваю, утягивая Серёжу за собой, и в этот момент до нас доносится какое-то очень громкое «Вя» малышки. Она, конечно, сейчас во дворце не единственная малышка, но умудряется перекрикивать абсолютно всех. Вот как у неё так получается? Талант, наверное!

Глава двадцать первая

Обнаружив эту тетрадку, я сначала даже не понимаю, о чём она и кем написана, но затем, прочитав первый её лист, понимаю, осознаю. Это я написала себе, когда просила не просто притушить память, а наглухо её заблокировать, и Серёжа это моё решение поддержал. Сегодня у нас бал, завтра мы идём в школу, а та я, что писала эти строки, очень хотела начать жизнь с чистого листа. И вот прошлая я у меня теперешней за это решение попросила прощения.

«Я пишу тебе, Машенька, чтобы объяснить…» — строки письма ложатся одна к одной, живописуя прошлое сначала царевны Несмеяны, затем царевны Маши. Обе они прошли путь, похожий на мамин, и даже я отличилась, хотя для Маришки есть только наша мама, а меня она просто любит, как и всех в нашей семье. Яга сумела трансформировать связь мать-дитя в сестринскую, ибо я и сама ребёнок. Год целый прошёл, а кажется мне, что много-много лет.

Я понимаю, почему тогда хотела убрать память полностью. Мы с Серёжей истинные, поэтому память на это никак не влияет, но вот она сама… И об Алёнке я в этой тетрадке написала, но вот привести её пока не удалось, потому что девочка сопротивляется своему миру, будто бастион выстраивая. На её месте и я бы не особо желала в Тридевятое… Она уже дважды сумела погибнуть в переходном мире, лишь бы не дойти, ну я так понимаю. Мама говорит, что когда я подрасту, то смогу позвать, а пока сил у меня недостаточно.

Так вот, о написанном… Хорошо, что я написала себе это письмо. Мне теперь становится намного понятнее, откуда у меня внутренние реакции такие и на Маришку, и на что-то, мне рассказанное. Просто прорывается иногда заглушённая память, и задумываться не надо. Рано или поздно она уймётся, это, кстати, тоже в тетрадке написано.

Я была забыта всеми: и мамочкой, и Кощеем. Была ли в этом только моя вина, и сколько её там было — сие неважно уже, потому что все вместе мы смогли вернуть меня, а это важнее всего. Я понимаю теперь многое из того, что произошло, но вот читать о чём-то и прожить это что-то — вещи разные. Поэтому я довольно спокойно пробегаю глазами рассказ о том, что сделала для меня Алёнка. Читаю и плачу, даже не замечая своих слёз. А вот Серёжа мой замечает, обнимает меня, расспрашивает.

— Понимаешь, она через ад прошла, жуткий просто, непредставимый, но при этом нашла в себе силы поддержать и встать рядом с царевной, — объясняю я ему. — Она дважды спасла мою жизнь, когда я ещё Несмеяной была.

— Значит, погибла во время Испытания… — задумывается Серёжа. — Вполне могла объявиться в одно время с Машей, которой стала Несмеяна. Но тогда…

— Тогда не всё так просто с тем обрядом, — киваю я. — Смотри, что я написала перед тем, как…

Мы вместе читаем написанное, но вот Серёжа не верит, что так развернуть обряд Маша смогла сама. Мы идём в библиотеку дворца, чтобы найти сведения именно о том обряде, но неожиданно обнаруживаем совсем другую историю. Схвативший том, стоявший рядом с нужным, Серёжа открывает его на случайной странице и замирает.

— Смотри… — говорит он мне, показывая на страницу.

Лишь взглянув, я всё понимаю. Ухватив любимого за руку, вместо того чтобы прихорашиваться к балу, я устремляюсь к маме. Ей это очень нужно узнать, но и кроме того — не зря Макошь руку Серёжину направила. Значит, дело не только в добровольной жертве, но и сюрпризы возможны. Может ли так быть, что Алёнка идёт не одна? Чтобы со своим истинным — такое не раз было, а вдруг…

Я даже не успеваю сформулировать свою мысль, почти врезаясь в маму, когда он ловит нас обоих, сразу же обняв. Чувствуя её ласку и тепло, я замираю на мгновение, совершенно не в состоянии ничего сказать, но мамочка позволяет мне отдышаться, а Серёжа, каким-то чудом утащивший здоровенный том, показывает ей ту самую страницу.

— Это явно вмешательство Макоши, — говорю я мамочке. — Только мотив я не могу понять.

— Значит, не всё так просто, — вздыхает она. — Но мы постараемся разузнать.

— Спасибо, мамочка, — улыбаюсь я ей. — Тогда мы одеваться?

— Да, пора б уже, — кивает она нам.

Я понимаю всё: и тетрадка эта, не ко времени обнаруженная, и найденная глава о добровольной жертве, и моё теперешнее понимание, что именно для меня Алёнка сделала, — везде рука Макоши. Значит, всё не просто так, и надо быть готовыми к сюрпризам. Кстати, в царской семье очень много Машек и Алёнок, а вот почему так — не очень понятно. Папа говорит, «так исторически сложилось», а мама предлагает подумать.

— Интересно, почему так много Машек и Алёнок у нас в семье… — бормочу я, пока залезаю в бальное платье.

— У нас ещё Милалик множество, — улыбается Серёжа, приводя себя в порядок. — Видимо, по той же причине.

— Ой… — отвечаю я ему. Действительно же, дети называют своих в честь родителей, вот и получается так…

— Вот тебе и «ой», — задумчиво произносит он. — Ты готова?

— Ну, почти, — слегка кривлю я душой, а Серёжа улыбается и одним движением делает так, что платье взлетает в воздух, вмиг на меня надевшись. — Это как так? — удивляюсь я.

— Швея же об обереге