Дилетант - Александр Владимирович Забусов

– Ёк макарёк!

Под боком еще один персонаж проявился. Косматый мужик в белой рубахе и портах. Босой, кисти рук, как у гамадрила, до колен свисают, а в них… В правой увесистый молоток, а в левой – заостренный кол из дерева. Шагнул не к служителю культа, к Рязанцеву, протянул молот, промолвил:

– Держи!

И тут, словно снежная лавина с горы, с рычанием и криком сверзлась:

– А-а-а!..

Вампиры бросились на людей.

Закрутилось, завертелось всё. В церковь мог забежать, но не сделал этого. Не смог попа одного на растерзание оставить. Молотком налево-направо отмахивался. Когда на Савву двое насело, подобно медведю, стряхнул с себя вампирскую братию, пришел на помощь святоше, но не успел вовремя, тому уже трахею клыками роспанахали, залив кровью монашеское одеяние. В отместку именно двум убийцам головы проломил так, что ни один клыкастый после таких повреждений к псевдожизни не вернется. Хотя не факт! Заметил – Погостник, хозяин этого кладбища, тоже не зевает. Извернувшись, проткнул колом клыкастого гаденыша, им же, как битой, отвалил в сторону последыша.

– В-ва-а!

Взвыл от того, что очередной желающий его кровушкой побаловаться, не дотянувшись до изначальной цели, хватанул мякоть предплечья. Глотнув вожделенной пищи, отвалился, словно обожравшаяся пиявка, но в отличие от нее, отравился. Глаза закатил и ушел в нирвану, покрывшись волдырями в районе рта и губ.

«Не нравится?»

А кому понравится, когда в рот соляной кислоты залили?

– В церковь! – позвал Погостник.

В паре отбились, затворив за собой дверную створу. Как загнанные кони дышали, отдышаться не могли.

– Святой водой… их облить… нужно! – заметил хозяин кладбища. – В церкви она должна быть.

– Не поможет! – помотал головой Сергей, морщась, попытался остановить кровь на предплечье, хотя бы заткнуть рану на поврежденной мышце.

– Почему?

– Потому что на святую землю они уже проникли… Фух! Мир изменился, дружище. Его законы меняются.

Долбёжка в дверь вдруг прекратилась, а вскоре с наружной стороны раздались чуждые вампирам выкрики, окрики команд и приказов. Снаружи явно действовали воинские подразделения.

– Кажется, чужая кавалерия подоспела, – предположил Сергей.

– Почему кавалерия?

– Пошутил. Но всё же клыкастых кто-то прижал.

В дверь забарабанили, но совсем не пытаясь ее вышибить. Голос, привыкший отдавать приказы, произнес:

– Открывай! Церковная безопасность!

Сергей хмыкнул:

– Я же говорил…

– Прощай, смертный. Дальше сам, я здесь лишний.

Погостник в считаные секунды стал как бы меркнуть, превращаясь в сгусток тумана, потом из этого сгустка выпорхнул ворон, хлопаньем крыльев разогнал остатки пелены, взмыл вверх и через открытое окно светового барабана вылетел прочь.

«Однако не всё порушено, – подумал Сергей. – Вон, ведь может еще».

– Отворяй!

Открыл дверь и тут же попал в добрые, заботливые руки, которые приняли его, металлическими наручниками сковали за спиной запястья. Ласково посоветовали:

– Вперед пошел и не вздумай шутить.

«Шутить? Хм… Куда уж нам, сирым и убогим?»

Вечер того же дня.

Острог службы церковной безопасности города Нежелинска, улица Заречная

Дознаватель Кузьма Макуха, ладонью зачерпнув воду из стоявшей у стены кадки, метнул ее себе на лицо, развез пот и грязь по дубленой коже. Прислушался к ощущениям своего организма. Определил – устал. Оглянулся на напарника, поднявшегося из-за стола, готового покинуть помещение. Кивнул, вслед за дьяком Василием Лисовцом вышел из пыточной. В руках держал допросные листы на серой, слегка испачканной каплями крови бумаге. За быстро пробежавшим в сторону выхода бледным напарником следовать не торопился. Это Васька никак к грязной, но нужной работе не привыкнет, а потому каждый раз убегает, чтоб свежего воздуха глотнуть, ну, может, проблеваться. Слаб дьяк, а может, в возраст не вошел.

Кузьма устало перевел дух. Прислушался к громким крикам и глухим стонам в торцевой части коридора. Поморщился. Кожаный фартук на его груди и животе запачкан свежими потеками грязи и запекшейся крови. Рукава рубахи хоть и закатаны, но тоже грязны. Волосатые, крепкие руки с узловатыми пальцами, под ногтями которых черным-черно, по локоть тоже испачканы бурыми пятнами. От него самого исходит приторный дух застоявшейся крови и фекалий. Только он его особо не ощущает. Принюхался. Привык. Лицо усталое, а глаза потухшие, безжизненные. Издержки профессии. Что поделать? Каждому своё.

Тусклое освещение сводчатого коридора подземного комплекса позволяло хорошо рассмотреть по обеим его сторонам длинные ряды дверей с откидными окнами посредине. Если предположить, что в каждом каземате кто-то сидит, то выходит, что узников здесь не меньше двух десятков. Выводной монах, стоявший у приоткрытой двери, заглянув в пыточную, услышал от Макухи:

– Оставь так. С ней еще поработать придется. Передохну, подойду.

Кивнул. Согласился. Спросил лишь:

– Не выберется?

– Куда ей? На цепи сидит.

Выводной закрыл дверь на наружный засов, повесил замок, перекрестил знамением.

Тяжелым шагом Кузьма двинулся к выходу, но перед лестницей наверх, почти у конечной точки коридора, в которой над дверным проемом вывешен выразительный образ Иерусалимской Божьей Матери – иконы, привезенной из самого Афона, повернул и вошел в помещение, имевшее к подземной тюрьме лишь косвенное отношение. Комната отдыха.

Повесив фартук на крюк, в рукомойнике с мылом помыл руки. Прежде чем присесть на кушетку, достал из стола початую бутылку «казёнки». Налив полный стакан, медленно выцедил его, каждым глотком смакуя водочное послевкусие. Вместо того чтоб закусить, намацав на тарелке сухарь черного хлеба, занюхал им вкусовой послед, после чего выдохнул, почувствовал, что отпустило.

Опустевшую бутылку с глаз подальше убрать не успел. В помещение без стука вошли двое.

– Ваше Благоговение… – больше с удивлением, чем с уважением промямлил Макуха. Ну никак «верхнее начальство» здесь и сейчас увидеть не ожидал.

– Отработал, Кузьма? – ликом кривясь и прижимая к носу платок, спросил вошедший церковный чиновник.

– Нет еще. Отдохну малость.

– Ты садись-садись!..

«С кем это он?» – терялся в догадках дознаватель, из-под густых седых бровей разглядывая мужчину в мирской, скорее даже партикулярной строгой одежде, ничем особым себя не проявлявшим, молчавшим с тех самых пор, как вошли.

– …С вампиршей работаешь?

– С ней.

– И что дознание дает?

Пожал плечами.

– Если бы не знал, кто она, на улице бы мимо прошел и не заметил.

– Это с твоим-то опытом?

– Диавол любит прятаться за самые лучшие человеческие чувства. За разглагольствованиями о высокой любви нередко скрывается смертный грех кровосмешения. Грех Эдипа, Электры и богомерзкого Калигулы, жившего с сестрой, подобно мужу. В гнезде она одновременно женой многим была.

– Что говорит? Всех повязали?

Усмехнулся вопросу.

– Говорит, всех. Только сами знаете, ваше Благоговение, веры такой стерве нет. Сейчас адреса пробиваю.

– Что по поводу юнкера говорит?

– В общем-то, ничего особенного. Они