Чужанские заботы - Дмитрий Александрович Билик

жизни занимался разными неблагодарными делами: работал опером, пытался стать лучшим другом девочки-подростка, старался быть честным и справедливым к людям. Теперь к этому списку добавилась побудка пьяного черта. Я положил Колянстоуна и принялся толкать нечисть. И когда Палыч открыл мутные глазки, то его взгляд выражал что угодно, но точно не благодарность.

— Че? — протянул он.

— Это, вставать надо, — я обернулся на головешку, ожидай поддержки.

— Кто рано встает, того весь день имеют, — хохотнул Колясик. — Кто поздно встает, того уже отымели.

— У-у-у… — утробно замычал черт, хватаясь за голову. — Ты, что ли, огрызок?

Колянстоун на подобное обращение не обиделся. А я понял самое главное, Палыч был не пьян. Он находился как раз в наиболее страшном состоянии для пьющего — похмелье. Причем, судя по звуку, довольно сильном.

— Миша… — успел произнести Колянстоун.

Однако я уже и сам все понял. Ловким жестом вытащил со Слова бутылку водки и протянул черту. А тот, несмотря на дрожащие руки, крепко схватил ее, ловко свинтил пробку и опрокинул в себя. Причем пил он под каким-то хитрым углом, отчего, несмотря на дозатор, уговорил бутылку секунд за пятнадцать. Силен, черт!

— Еще! — осипшим голосом протянул он.

Думаю, не будь у меня второго пузыря, Палыч бы порвал сейчас одного непутевого рубежника на британский флаг. Разве что я только поинтересовался:

— Не быстро? Может, передохнешь.

— Я свою меру знаю. Еще.

Вот хорошо говорить с уверенным в себе существами. Поэтому я вытащил второй пузырь и передал в пользу фонда утомленных нарзаном. Теперь Палыч пил дольше, даже два раза оторвался, чтобы отдышаться. А когда закончил, несколько минут молчал, глядя в одну точку, затем наконец посмотрел на меня.

— Как зовут тебя?

— Миша.

— Палыч, — протянул темную, как смоль, и по-обезьяньи волосатую руку черт. — Спасибо тебе, Миша, ты мне, можно сказать, жизнь спас. Только непонятно, чего будил? Пожар какой?

— Миша, чего там? — подал голос Колянстоун. — Помогло?

Я лишь сейчас вспомнил, ради чего мы проводили все эти манипуляции. Хист почти не отреагировал на слова Палыча. Ну ладно, всколыхнулся, но будто в озеро бросили мелкий камень, зато руку и правда отпустило.

— Помогло, — ответил я.

Черт, который смотрел на нас все это время, покачал головой.

— Вы лучше скажите, чего там в мире делается? Бензин подорожал? И ставку, ставку понизили, у ЦБ же вчера заседание должно было быть. Хотя, погодите, какое сегодня число?

— А ты чего, всем этим интересуешься? — полюбопытствовал я.

— Конечно, мне подкинул бог таланта. Я, видишь ли, Миша, мало того, что чертом родился, так еще и умным, — он стянул шапку, почесав кривые рога, после чего надел ее обратно. — Оттого и пью как собака. Ладно, раз ничего не знаете, пойду к мужикам, потрещу. Эх, как-то рано вы меня разбудили…

Он, чуть пошатываясь, побрел в сторону «Маячка», а головешка вздохнула.

— Палыч даже для черта странный. Но это хорошо, что двух бутылок хватило, давно его не видел, решил перестраховаться.

— Погоди, это что, получается, я в любой момент могу его, как бы сказать помягче, «подлечить» и успокоить свой промысел?

— Э, нет, Миша, я же говорю, это решение тактическое, а не стратегическое. Хист — он вроде живого существа, потому умный. Быстро адаптируется и ко всему привыкает. Если бы все было, как ты сказал, вокруг нас бы толпы кощеев ходили, которые получили рубцы на однотипных действиях. Ладно, поехали уже, а то болтаемся здесь, как хрен в рукомойнике. Ты расскажешь, куда ездил-то?

— Расскажу, — кивнул я. Выяснилось, что в наших делах Колянстоун был не таким уж плохим советчиком. — Скажу больше, если нам нельзя отходить от рубежной жизни, мы под это дело нечисть и приспособим.

Глава 17

Мы с головешкой были так сосредоточены на планировании предстоящей операции, что даже не обратили внимания на привычное: «Виноват, виноват, а все потому что слаб. Видит бог…». Что там видел бог, я уже не дослушал, потому что Колянстоун резко оборвал Витю: «От нечего делать, кобель свой хрен лижет».

Что имел в виду обрубок, вываливая на нас эту мудрость веков, понять было сложно. Она явно адресовалась жиртресту и его неуемному чувству голода. Суть в том, что Витя как-то сразу поник и постарался скрыться.

Слабость брюхача заключалась в том, что мясо, судя по жирным разводам на сковороде, он действительно пожарил. Однако на этом его полномочия были закончены. Поэтому следующим шагом без всякого зазрения совести Виктор сожрал все подчистую. Мне почему-то казалось, что между приготовлением и поглощением пищи прошло очень мало времени. Возможно, что меньше минуты. Впрочем, свою вину жиртрест загладил картошкой, которой начистил полную кастрюлю. Ладно, придется печени сегодня принять на себя повышенный углеводный удар в качестве жарехи.

— Так что скажешь? — спросил я.

— Упыри — самый подходящий вариант, — ответил Колянстоун, — я не знаю, как это у них там работает, но много раз слышал, что они после смерти человека любую информацию могли из него выудить.

— Это как?

— Знал бы, сказал, — пожала плечами головешка. — Но тут все одно к одному, с упырями мосты наведены, тебя они знают, надо идти и с ними разговаривать. Может, по доброте душевной помогут.

— По доброте душевной? — поморщился я, уж слишком не вязались эти слова с рубежным миром.

— Да это я так, для красного словца. Доброта упырей — это понятие относительное. Хрен знает, что у них в голове. Могут и вспомнить про свою гениальную идею про суперупыря из рубежников. Как у нас говорят, за неимением горничной имеют дворника.

— То есть не идти? — вздохнул я.

— Миша, ну что ты за человек? Я же тебе русским языком говорю, что идти. Просто… нужно как-то подстраховаться. Чтобы было понятно, что ты не один и с тобой ничего делать нельзя. Может, к воеводе метнуться, а она бы прикрыла?

— И как ты себе это видишь? Анна Сергеевна, выдели мне одного-двух ратников, надо до упырей в Нелидово мотнуться. По своим делам. Каким? Надо одну рубежную проблему решить.

— Какой ты стал едкий, слова не скажи, — нахмурился Колянстоун. — Значит, не хочешь ты к воеводе.

— По таким пустякам нет.

— Тогда у нас только