Абиссинец 1889. Том 4 - Сергей Насоновский

— Сколько в магазине?

— Пять патронов, если гильзы обычной длины.

— Хорош! — Семен неохотно вернул ружье и достал из кобуры свой новый трофей.

— А этот «Кольт», стало быть, редкий?

Денис Палыч взял револьвер и внимательно осмотрел.

— «Кольт Лайтнинг» образца семьдесят седьмого года. Тридцать восьмой калибр, двойного действия. Вещь компактная и дорогая. Только механизм больно капризный.

Он проверил ход курка и проворот барабана. Рыжий покосился на лежавший рядом «Винчестер».

— Денис Палыч, а давай махнемся?

— С чего вдруг?

— Я тебе «Кольт» и двенадцать рублей серебром, а ты мне «Винчестер», двадцать пять патронов да ремень с патронташем.

Албазов снова осмотрел револьвер, теперь уже придирчивее.

— Ловко придумал. Самую лучшую вещь из моей доли забрать хочешь. Пружины у этого «Лайтнинга» тонкие, будто часовые: чуть грязь попадет — заклинит.

— Зато такого «Кольта» во всем округе второго не сыщешь. Механизм почистишь, подладишь — у тебя руки золотые. А этот ствол, поди, не единственный.

Коллекционер в Албазове явно начал брать верх.

— Змей ты, Бирюков.

— Значит, по рукам?

— Двенадцать рублей мало. Пятнадцать.

— За пятнадцать еще патронов добавишь.

— Обойдешься.

— Тринадцать рублей?

— Четырнадцать — и больше не торгуюсь.

Семен еще раз взял «Винчестер», приложился к прикладу и сдался:

— Добре, четырнадцать, по рукам, — улыбнулся Рыжий и начал отсчитывать серебро.

— Андрей, ты там отметь, что мы поменялись, — сказал Денис Палыч. — Чтобы в описи путаницы не вышло.

Я подвинул к себе тетрадь.

— «Кольт» с двумя коробками патронов отошел Албазову. «Винчестер», двадцать пять патронов и патронташ — Бирюкову. Доплата четырнадцать рублей серебром. Верно?

— Верно, — подтвердил Албазов.

— Чистый грабеж, — вздохнул Семен, прижимая ружье к груди. — Но уговор есть уговор.

Я внес изменения и дал обоим расписаться. Рыжий расплылся в счастливой улыбке и снова принялся разглядывать теперь уже свой «Винчестер».

— Пойдем, Сема, — сказал я. — Кажись, все сделано.

— Погоди ты. Я ж еще ремень не примерил.

Вечером я направился к Саше. Семен увязался следом. У калитки нас встретила Анна Григорьевна.

Рыжий поздоровался сдержанно:

— Здорово были, Анна Григорьевна.

Ни усов веером, ни поклонов до земли, ни комплиментов. Нюрка даже немного растерялась.

— И тебе не хворать, Семен.

Она постояла секунду, а затем ушла в дом.

Я посмотрел на Рыжего:

— Ты чего это с Нюркой так?

— Тактика, Андрюха. Молодой ты еще, ничего не понимаешь в этих делах. Пущай сама думает, отчего я вдруг угомонился. Ишь, цаца станичная. И не такие крепости брали.

— Может, тебе Сайна больше по нраву пришлась?

— Сайна хороша, — вздохнул он. — Девка пригожая, глаза какие… Только Анна Григорьевна — случай особый. Таких трофеев у меня еще не бывало.

— Ты бы потише с «трофеем». Ежели Нюрка услышит, оглоблей по хребту перетянет.

— Как говорил наш Александр Сергеевич: чем меньше за девушкой ухлестываем, тем быстрее под венец поведем.

— Эка ты «Евгения Онегина» коверкаешь.

— Кого?

— Неважно. Я к Саше вообще-то, а ты здесь обожди.

Я поднялся на крыльцо и постучал. Из сеней донеслись легкие шаги. Дверь открыла Саша и, увидев меня, улыбнулась.

— Здорово дневал, Андрей! Куда ты пропал?

— Слава Богу, Саша.

Почти двое суток не виделись, а казалось, прошла целая неделя.

— Так и будешь на пороге стоять? — спросила она.

— Да вот на тебя гляжу.

Саша чуть покраснела и отвела глаза.

— Насмотрелся?

— Нет еще.

— Заходи, а не то дом выстудишь.

Я шагнул в сени, прикрыл дверь и, убедившись, что баба Серафима не показывается, осторожно взял Сашу за руку.

— Я скучал, — признался я.

Она перестала улыбаться и посмотрела мне прямо в глаза.

— Всего два дня прошло.

— Почти два дня.

— Ах, почти… Тогда дело серьезное.

Но руку она не отняла. Напротив, легонько сжала мои пальцы.

— Я тоже скучала, — сказала она тише. — Думала, когда ты вернешься.

— Я бы раньше пришел, да дел навалилось.

Несколько мгновений мы так и стояли в полутемных сенях. Потом Саша спохватилась, высвободила руку и кивнула на дверь горницы:

— Идем. Я тебе кое-что покажу.

На столе лежал готовый пятнистый комплект: куртка и шаровары, а рядом с ними съемный капюшон и широкий пояс.

— Вчера поздно вечером закончила, — сказала она. — Хотела сегодня передать, да ты сам явился. Давай примеряй.

Я снял чекмень и прямо в горнице надел обнову поверх рубахи. Поднял руки, присел, вытянул их вперед. Куртка нигде не тянула и не стесняла движений.

Съемный капюшон крепился на пуговицах. Его можно было снять, свернуть и убрать в карман или ранец. Шаровары получились свободными, с накладками на коленях.

Саша обошла меня, одернула куртку на спине и поправила ворот.

— Руки еще раз подними.

Я послушался.

Она внимательно оглядела складки под мышками и потянула ткань у плеча.

— Не жмет?

— Нет.

— А здесь?

— Тоже нет.

— Сядь на корточки, — распорядилась Саша. — Теперь встань и подними ногу.

Я поднял колено почти до груди.

— Да не так высоко! — рассмеялась она. — Ты же не плясать собрался.

— Капюшон надень, надо проверить, хорошо ли видно тебе в нем.

Я застегнул роговые пуговицы и натянул капюшон. Саша отошла на шаг, прищурилась, потом поправила край у виска.

— Поверни голову.

Я повернул сначала вправо, затем влево.

— Ну как? — спросил я.

— Страшилище лесное, — объявила она. — Увидишь такое ночью — сам убежишь.

Дверь отворилась, и в горницу вошла баба Серафима.

В полутьме она увидела пятнистую фигуру в капюшоне и отшатнулась, торопливо перекрестившись:

— Свят, свят, свят! Неужто лешак?

Саша звонко рассмеялась:

— Не бойтесь, бабушка. Это Андрей к колядкам готовится.

— До колядок еще далеко, а он уже пугать вздумал, — проворчала Серафима. — Сымай, не то у старухи сердце екнет.

Саша тем временем достала из сундука другой сверток.

— Я тут подумала: через две седмицы тайгу снегом накроет, и вся твоя задумка до мая пролежит. Вот я и сшила кое-что для зимы.

Она развернула сверток.

— Вот, посмотри.

На стол легла свободная белая верхняя рубаха с капюшоном, широкие белые чехлы на ноги и полосы ткани для обмотки оружия. Все покрывали неровные грязно-серые