Абиссинец 1889. Том 4 - Сергей Насоновский

— Если сделать только белое, на снегу все равно будет хорошо видно, — пояснила Саша. — Потому я добавила серые пятна, как в той твоей придумке. — Она махнула на пятнистые куртку и шаровары. — А это надевать надо поверх полушубка.

— Хорошо придумала.

Саша отложила белую справу и прищурилась:

— А зимой ты в чем ходить собрался?

— Крестный шинель обещал, башлык у меня есть.

Она покачала головой:

— Если в тайгу пойдешь, околеешь разом. Зимы у нас не чета кубанским, еще успеешь понять. Нужны короткий овчинный полушубок, меховые чулки, шерстяные чесанки, меховые рукавицы, камусные торбаза и снегоступы.

— Сговорились вы все, что ли? Албазов мне про то же самое талдычил.

— Просто ты еще зиму нашу не знаешь. А на дедовом выселке остались старые снегоступы, меховые чулки, камусные торбаза, выделанные изюбрьи и оленьи шкуры. Ровдуга тоже должна быть.

— Давай сходим на выселок и заберем дедовы вещи. Глядишь, что-то подойдет. Обносишь, а не подойдет — перешить дело нехитрое. Для нового полушубка понадобится четыре-пять хороших овчин, сукно сверху и мех на воротник. Но сама я такое еще не шила, надо посоветоваться.

Я хотел ответить, но чихнул. Саша сразу приложила ладонь к моему лбу.

— Горячий, что ли?

— Нет, нормально. В тайге просто промок малость.

— Тогда ступай домой и отогрейся как следует, — велела она. — А то и вправду разболеешься.

Я оделся и у двери на мгновение задержал ее руку в своей.

— До завтра, Саша.

— До завтра, гляди не простудись.

Во дворе меня дожидался Рыжий. По дороге домой я понял, что дело и вправду худо. Знобило все сильнее, голова стала тяжелой, в горле першило. Целый день в мокром чекмене даром не прошел. Да и друг выглядел не лучше.

— Кажись, хворь подступает, — заключил он. — Давно меня эта зараза не брала, уж и не помню.

— Угу.

— У тебя снадобье Пассы при себе?

— Дома в ранце лежит.

Мы зашли к Кравцовым. Сема отговорился и остался в сенях, мол чтобы не разносить заразу, а я достал из ранца склянку и мешочек.

Налил в кружку воды и накапал настойки, как объяснял Илька. Половину выпил сам, вторую отдал Семену. Минут через десять в голове немного прояснилось.

— Гляди-ка, Андрюха, хорошее зелье. Горькое больно, правда, — сказал Рыжий. — Теперь ягоды давай.

Я развязал мешочек и высыпал на ладонь несколько сушеных плодов.

— Илька говорил, амурского бархата по одной ягоде жевать надо.

— По одной — здоровому, — рассудительно сказал Семен. — А нас хворь уже одолеть пытается, значит, лекарству надо силы прибавить.

— У тебя, Сема, арифметика как у коновала.

— Хочешь дальше хворать — ешь одну. А мне вот это все, — он неопределенно покрутил рукой в воздухе, — не уперлось. — Семен забросил в рот сразу шесть ягод.

— Да погоди ты! — не успел я его остановить.

Рыжий морщился, но уже жевал. Я тоже решил не отставать, приняв его доводы за разумные, правда, взял только пять ягод.

Они оказались мерзкими: горькими, маслянистыми, с неприятным смолистым привкусом. Я с трудом проглотил их и запил водой.

— Чем лекарство гаже, тем лучше помогает, — уверенно заявил Рыжий. — Так мне бабка сказывала.

Семен ушел на свой постой на Кубанской, а я, чувствуя нарастающий озноб, отправился в постель.

Ночью меня разбудила боль. Живот свело так, что терпеть мочи не было. Я подтянул колени к груди, глубоко вздохнул, но не попустило.

Боль усиливалась, к горлу подступила тошнота. Пришлось вскочить, кое-как натянуть сапоги и бежать до ветру.

На улице было холодно, землю прихватило морозцем. Я кое-как добрался до нужника, стараясь не поскользнуться.

Вернувшись в дом, выпил воды и снова лег. Меня затрясло от озноба, зубы застучали, лоб горел. Через четверть часа живот, как назло, скрутило снова.

В этот раз добавилась рвота. Меня выворачивало до тех пор, пока в желудке ничего не осталось.

Я умылся ледяной водой и, шатаясь, вернулся к постели. Голова кружилась, перед глазами плавали темные пятна. Кожа на груди и боках зачесалась. Когда прихватило в третий раз, я бросился во двор и по дороге сшиб лавку. Видать, этим всех и разбудил.

На обратном пути в сенях меня встретила Акулина Никитична. Поверх ночной рубахи она накинула теплый платок, в руке держала зажженную керосиновую лампу.

— Андрей? Ты чего это среди ночи до ветру бегаешь?

— Живот прихватило, бабушка. Видать, съел чего не того.

— А ну поди-ка сюда, касатик.

Она подвела меня к свету, положила сухую ладонь на лоб и испуганно отдернула.

— Господи помилуй… Да ты горишь!

— Промокли мы с Семеном в тайге. Простыл, наверное.

— Какой Семен? Бирюков, что ли? — Акулина Никитична быстро перекрестилась. — Стой смирно и рубаху подними.

— Зачем?

— Подымай, кому сказала!

Я поднял исподнюю рубаху. На груди, животе и боках проступили красные зудящие пятна. Некоторые уже сливались. Я почесал бок, но Никитична шлепнула меня по руке.

Старушка нахмурилась.

— Поля! Степан! Вставайте! — крикнула она.

Вскоре из своей комнаты выбежали крестный с теткой Полей.

— Матушка, что такое стряслось?!

Акулина Никитична поставила лампу и принялась крестить меня дрожащей рукой.

— Тиф, похоже, у нашего Андрюшеньки!

Глава 13. Дорожный оберег

Окрик Акулины Никитичны всполошил весь дом. Проснулась Татьянка, вскоре послышался голос Олега. Пелагея Александровна перекрестилась и шагнула ко мне, но Степан Анисимович остановил ее.

— Назад, Поля! Татьянку уведи. Матушка, и вы ступайте. Никому к Андрею не подходить.

— Степа, да как же его одного-то оставить? — запричитала Акулина Никитична. — Он же горит весь!

— Не одного. Я останусь. Олег!

Брат показался в дверях, торопливо натягивая штаны.

— Слушаю, батя.

— Бегом за Юдинцевым. Скажешь: жар, сыпь, рвота и понос. Возможно, тиф. Пусть берет все потребное. Сам к больному близко не лезь.

Олег кивнул.

— Сделаю.

— После Юдинцева беги к атаману. Скажи: выставить караул у нашей калитки и никого к нам не впускать. Не шутки, не дай Бог и вправду тиф.

Пелагея Александровна увела Татьянку. Акулина Никитична уходить не желала, но крестный почти силой выпроводил ее за дверь.

— Матушка, приготовьте отдельную