Как я съел ваши фаерболы 5 - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Дед прекратил чечётку на полутакте. Медленно развернулся, расправил новые широченные плечи, поиграл свежими бицепсами и подмигнул тёще. Теперь у него было два глаза, и оба смотрели нагло.

— Ну что, Леночка, — протянул он голосом, в котором солдатская хрипотца легла на молодой баритон. — Узнаёшь? Может, вспомним Выборг восемьдесят четвёртого? Я теперь, как видишь, не только из дробовика стрелять горазд. Порох в пороховницах сухой! Проверено!

Кухня затаила дыхание. Даже пельмени, кажется, перестали булькать.

Елена Викторовна быстро справилась с собой, и неторопливо заправила локон за ухо. Ни тени смущения не мелькнуло на её лице, лишь в глазах сверкали звезды.

Она окинула деда долгим, профессиональным, откровенно раздевающим взглядом врача, оценивающего пациента. Взгляд прошёлся по плечам, задержался на пояснице, проинспектировал ноги.

— Тонус мышечного корсета действительно впечатляет, — ровно произнесла она, доставая из кармана блокнот. — Регенерация тканей стопроцентная, рубцовые изменения отсутствуют, симметрия восстановлена. Любопытный случай.

Щёлкнула ручка.

— Зайди вечером ко мне, Корней. Я запру дверь и проведу тебе… глубокое физикальное обследование. Полное. С пальпацией.

Дед довольно крякнул и огладил усы жестом гусара, получившего приглашение на бал.

— Так точно, товарищ военврач. Прибуду в лучшем виде. Огурчиков захватить?

— Захвати, — не моргнув, ответила тёща. — Пригодятся.

Я медленно поднял обе ладони и закрыл ими лицо. Потом, подумав, прижал сильнее.

Бездна, услышь меня. Я твой сын, я твой наследник, я никогда ни о чём тебя не просил. Сотри мне слух. Или хотя бы воображение. Представлять личную жизнь моей тёщи и моего деда в мои планы на эту жизнь не входило. И на следующую тоже.

— Ярик, чего скис? — Батя хлопнул меня по плечу, оставив на халате мучной отпечаток. — Радуйся. Семья крепнет.

— Она крепнет в каком-то неправильном направлении.

— Правильных направлений не бывает, — философски заметил пожиратель галактик. — Бывают пельмени и всё остальное. Садись есть, остынут.

Мелкая уже тянула к столу тарелку размером с тазик. Даня усаживал теневого щенка рядом с собой, дядя Боря нежно листал Книгу Истины, не выпуская из рук фарш, а Корней и тёща обменивались через кухню взглядами, от которых у меня чесался грудак.

Пельмени заняли стол, как оккупационная армия.

Гигантские миски дымились в центре, вокруг них теснились соусники со сметаной, плошки с уксусом и нарезанный чёрный хлеб. Пахло бульоном, лаврушкой и, впервые за долгое время, обычным человеческим счастьем.

Столовая гудела. Стая стягивалась на запах со всех концов Логова, и даже дыры в стенах перестали портить настроение. Наоборот, придавали трапезе некий походный шик.

В разгар рассадки в дверях возникла Софья.

Лиса вошла бочком, робко, измотанная до полупрозрачности. Восемь с половиной хвостов волочились за ней устало, а при виде Бати все они разом поджались. Украденная память Алайи, судя по лицу Софьи, орала ей в голос: беги, дурочка, пока цела.

— О, — Батя вытер руки о фартук и пошёл ей навстречу. — Молодая кицунэ. Редкое зрелище, между прочим. Ваше племя обычно до первой сотни лет не доживает, любопытство губит.

Софья попятилась, упёрлась спиной в косяк.

— Ярик… — слабо пропищала она.

— Всё в порядке, — успокоил я её. — Это Батя. Верь ему как мне.

— Батя? — пискнула она. — Но он же… он же…

— Не трясись, — мягко сказал Батя. — У Ярика отличный вкус, я всегда говорил. Стой смирно. Дай посмотрю.

Двумя пальцами Батя коснулся её лба.

Полыхнуло. Откушенная мной половинка девятого хвоста отросла за один удар сердца, распушилась и вспыхнула фиолетовыми искрами. Следом занялись остальные хвосты, и по меху Софьи пробежали волны света, как по гриве северного сияния.

Я почуял, как её аура рванула вверх. Девятьсот лет духовной эволюции, все ступени, все испытания, все медитации на горных вершинах Лиса перепрыгнула за три секунды, между пельменем и сметаной.

Истинная Высшая Кицунэ покачнулась, посмотрела на собственные хвосты круглыми золотыми глазами.

И грохнулась в обморок. Судя по блаженной улыбке, исключительно от счастья. Я метнулся к ней на криоскольжении, успев подхватить в миллиметре от пола.

— Унесите на диван, — распорядился Батя. — Проснётся, накормите. Лисы после эволюции жрут за девятерых.

Я передал кицунэ Дане с Демидом, те утащили спящую Софью на диван в коридоре, а в столовую уже входила следующая гостья.

Ксения Тьери держала спину идеально прямо. Платиновый пучок волосок к волоску, алое платье без единой складки. Только глаза выдавали: серые, пустые, мёртвые. Так смотрит генерал, проигравший главную битву своей жизни и явившийся на трибунал добровольно.

Её Золотое Перо сломалось этой ночью. Контракт с Равновесием аннулирован, вера в Имперский Чистовик умерла. От Мясорубки Уложения остался красивый, безупречно отглаженный футляр.

Она молча села на край стола и сложила руки на коленях, словно ожидая приговора.

Батя поставил перед ней глубокую тарелку с пельменями. А рядом, вместо вилки, положил Перо.

Не то, старое, золотое и казённое. Новое было соткано из абсолютной тьмы, прошитой светом мёртвых звёзд. Оно лежало на скатерти тяжело, как ствол орудия, и еле слышно пульсировало мощью, от которой у меня зачесались клыки.

— Твоё старое Уложение писали идиоты, — буднично сообщил Батя, возвращаясь к раздаче. — Комитетчики, чинуши, трусы. Ты всю жизнь исполняла чужие ошибки, вычитывала чужой бред. Хватит.

Ксения медленно подняла взгляд.

— Этим Пером ты напишешь Обновленное Уложение для Империи. С чистого листа. И в этот раз без соавторов. Ешь давай, остынет.

Секунду ничего не происходило. А потом я увидел, как в мёртвых серых глазах разгорается огонь. Новый хищный, куда страшнее прежнего.

Мясорубка вернулась. Только теперь она не собиралась подчиняться законам. О нет. Ксюша напишет их сама.

— Пельмени, — ровно произнесла Ксения, беря Перо и пробуя его вес, — подлежат немедленному внесению в реестр стратегических ресурсов Империи. Пункт первый.

— Вот это по-нашему, — одобрил Батя.

Пир набрал обороты, и я позволил себе просто сидеть и наблюдать.

Зрелище того стоило.

За дальним концом стола, с идеально прямыми спинами, восседали три элитных межпространственных ликвидатора. Снимать броню им не позволяла паранойя, поэтому Кросс, Веста и Монолит с ювелирной точностью пропихивали пельмени через нижние вентиляционные щели своих шлемов. Один пельмень, пауза, скупое движение, следующий пельмень. Конвейер смерти переквалифицировался в конвейер завтрака.

— Протокол приёма пищи в полевых условиях, — прокомментировала Веста, поймав мой взгляд. — Отработан на двенадцати мирах.

— А сметана в протокол входит?

— Теперь входит, — после паузы признала она и подтянула соусник поближе.

На каминной полке пировал Чатик. Комок пушистой сажи отрастил с десяток теневых щупалец и закидывал в себя пельмени с жадностью, недостойной существа без пищеварительной системы. Сотни глазок светились и складывались в довольные узоры: , потом , потом нечто, что я предпочёл