Как я съел ваши фаерболы 5 - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— А тебе, каменных дел мастер, — Батя щёлкнул пальцами в сторону Демида, — вот это.

В руки парню лёг простенький с виду мастерок. Демид неуверенно провёл им по куску битого кирпича на полу. Кирпич развалился на две идеально гладкие половинки, как масло под горячим ножом.

— Мастерок Зодчего. Гранит режет, даже магический, как сметану. Тебе пригодится в работе.

Инженерный взвод переглянулся. В их глазах я прочитал наступление строительного экстаза, и через три секунды обоих на кухне уже не было. Судя по грохоту со двора, гранит начал страдать немедленно.

Затем в дверях возникла Лера.

Паучиха вошла с безупречной осанкой, без единого следа паники на мраморном лице, и с планшетом в руках. Она уже что-то строчила. Присмотревшись, я понял: записывает температуру кипения бульона под фиолетовым пламенем Анжелики.

Ночью на дом напали ликвидаторы богов, посреди кухни стоит первородная сущность Бездны, а эта женщина фиксирует данные для статьи.

— Занятно, — Батя посмотрел на неё с искренним уважением. — Пульс шестьдесят два. Ты вообще в курсе, кто я?

— Аномалия внекатегориального класса с признаками разумности и кулинарными наклонностями, — ответила Лера, глядя на моего батю с почти религиозным восхищением. Как ученый, который через формулы доказал существование бога. — Разрешите взять образец вашей муки? После контакта с вашими руками она должна была изменить молекулярную структуру.

— Нравишься ты мне, — хмыкнул Батя и поставил на стол крошечный флакон.

Внутри флакона бурлила тьма. Не метафорическая, а самая настоящая, первородная, с маленькими протуберанцами.

— Очищенная Бездна, безопасная. Капнешь каплю в свою кошачью мяту, и состав взбодрит даже архидемона. Только не взбалтывай. Взболтаешь, и спальня схлопнется в чёрную дыру. Вместе с флигелем.

В сапфировых глазах Паучихи вспыхнул маньячный научный восторг чистейшей пробы. Флакон она взяла двумя пальцами, с нежностью, которой я у неё не видел даже по отношению к людям. Особенно по отношению к людям.

— Благодарю. Кстати, — она кивнула в угол, где Охотники домучивали овощи, — эти образцы ещё нужны? Их изменённые ткани после контакта с божественной скверной представляют огромную исследовательскую ценность. Мне бы хватило одного. Ну, полутора.

— Мне всё равно, — пожал плечами Батя. — Забирай.

В углу что-то лязгнуло. Кросс, Веста и Монолит одновременно прекратили резать овощи, и три красных визора уставились на Леру с одинаковым выражением. Выражения у визоров, конечно, не бывает, но эти трое справились.

— Позже обсудим, — милостиво сказала Паучиха и села записывать дальше.

Скорость шинковки картошки в углу выросла вдвое. Ликвидаторы явно решили набирать полезность опережающими темпами.

Хлопнула дверь, и на кухню влетел запыхавшийся Данила. От его разгорячённого тела валил пар, волчьи уши стояли торчком.

— Периметр чист! — отрапортовал он. — Обошёл дважды! Воронки на месте, враги отсутствуют! Э… — тут его взгляд остановился на Бате. — А это кто? Запах… странный, но как будто наш.

— Молодец, боец, — Батя поймал его за руку и деловито пощупал бицепс. — О, мясо нарастает. Базальт кулаками бьёшь?

— Каждое утро! — гордо выдохнул Даня.

— Уважаю. Тогда держи. Пацану положено.

Батя наклонился и достал из-под стола нечто, чего под столом ещё минуту назад точно не было.

Щенок. Условно щенок. Размером с корги, сотканный из живых теней, с тремя рядами акульих зубов, которые он немедленно продемонстрировал в широком зевке. Глаза-угольки уставились на Даню с голодным обожанием.

— Гончая Бездны, — представил Батя. — Порода чистая, документы в другом измерении. Собака делает из пацана мужчину. Кормить врагами, гулять дважды в день, к пельменям не подпускать.

Даня прижал теневой комок к груди и расплылся в улыбке до ушей. Щенок лизнул его в щёку, оставив лёгкий след инея, спрыгнул на пол и с урчанием принялся отгрызать ножку стула. Ножка сопротивлялась недолго.

— Он ест мебель, — заметил я.

— Растущий организм, — отмахнулся Батя. — Стул можно новый купить, а детство у собаки одно.

И тут в коридоре раздался знакомый лязг.

На кухню въехала коляска деда Корнея. На коленях старика лежал верный рунный дробовик, за версту несло ружейным маслом и солёными огурцами. Единственный глаз, ледяной и прищуренный, обвёл кухню, оценил расклад и упёрся в Батю.

Дед не испугался. Корней вообще не умел пугаться, эту функцию ему отстрелили ещё под Выборгом в восемьдесят четвёртом. Он просто хмуро буравил взглядом божество, прикидывая, судя по лицу, куда лупануть в случае чего.

По коленям, надо думать. Дед всегда начинал с коленей.

— А вот и тяжёлая артиллерия, — Батя вытер руки о полотенце. — Уважаю ветеранов. Выборг восемьдесят четвёртого?

— Он самый, — процедил Корней. — А ты откуда…

— Я много откуда. Хорошо вы там держались. Особенно левый фланг.

— Левый фланг лёг, — мрачно сказал дед.

— Лёг. Но держался хорошо.

Батя щёлкнул перепачканными в муке пальцами.

Пространство вокруг коляски полыхнуло золотом. Дед Корней дёрнулся, вцепился в подлокотники, и я увидел, как его лицо перекосило от невыносимого жара в ногах и пустой глазнице.

А потом старик медленно, с хрустом, поднялся с коляски.

На своих двоих.

Ноги работали как надо. Плечи развернулись, жилистое тело налилось силой, седина потемнела до густого пепельного цвета. Перед нами стоял крепкий мужик лет сорока, и оба его глаза, ледяных и зорких, изумлённо моргали. Слуховой аппарат дед выдернул из уха и небрежно швырнул через плечо. Аппарат приземлился точно в мусорное ведро.

Никаких слёз я не дождался. Никаких дрожащих «не может быть». Корней действовал как прагматик со стажем: перенёс вес с пятки на носок, присел, выпрямился, сделал пару выпадов, проверяя колени на люфт.

Затем передёрнул затвор дробовика. Патронник сочно лязгнул.

— Работает, — констатировал дед.

После чего издал залихватский крик, от которого щенок Бездны спрятался под стол. Дед выдал прямо на полу кухни идеальную, техничную чечётку. С переходом в цыганочку. С выходом.

— Сорок лет не танцевал! — гаркнул он, отбивая дробь каблуками. — Сорок лет, малолетние вы вандалы! Яр, ты это видишь⁈

— Вижу, — подтвердил я. — И, подозреваю, сейсмологи. На своих приборах.

— Пусть завидуют!

Батя наблюдал за концертом с довольной ухмылкой человека, у которого удался и пельмень, и чудо. Мелкая на столешнице восторженно хлопала, Даня разинул рот, а Водяра тихонько улыбалась, не забывая держать воду в кастрюле по стойке смирно.

И вот на этом самом моменте в дверях появилась Елена Викторовна Андреева.

Тёща вошла как всегда: идеальный белый костюм без единой складки, укладка, не пострадавшая ни от ночного штурма, ни от законов физики, и невозмутимое лицо хирурга, которого сложно удивить содержимым этого мира.

Взгляд её скользнул по разрушенной кухне, по Безумному Богу в фартуке, по армии пельменей. Нигде не задержался.

А потом упёрся в Корнея. Глаза Елены