Как я съел ваши фаерболы 5 - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

суррогатное вынашивание с трансплантацией эмбриональной искры в стороннее Ядро! Диана выступает исключительно инкубационной платформой, биологический материал полностью…

— ЭТО МОЙ! — из угла отчаянно верещала Софья, высунувшись из хвостов по самые уши. — МОЙ лисенок! Я мама! Я! Ярослав МЕНЯ трогал, а не её!!! Один раз! Ну, два! ЭТО НЕВАЖНО! ВАЖНО ЧТО МЕНЯ!

— Во мне ребенок ЛИСЫ, пап! — надрывалась Диана. — Лисы и Ярика! Соня слабая была, ее бы волчонок изнутри съел, вот я и ношу! Я ДОБРОЕ ДЕЛО ДЕЛАЮ, А ТЫ ОРЕШЬ!

Батя стоял посреди этого хора, и по его лицу было видно, что божественный разум, привыкший обсчитывать столкновения вселенных, завис намертво. Лавовые глаза метались от дочери к лисе, от лисы к планшету Леры, от планшета ко мне.

— Так, — сказал он. — Стоп. Всем молчать. Кто. Чей. Ребенок?

— Мой и его! — Софья ткнула в меня пальцем.

— Но носит его я! — Диана ткнула в живот. — В смысле ношу. Да. Вот.

— А пересаживала его она! — Диана ткнула в Софью.

— А документировала процесс я, — скромно добавила Лера. — Могу предоставить полный отчет. С диаграммами.

Батя открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Охотников, будто надеясь на поддержку последних адекватных существ в помещении.

Охотники синхронно пожали бронированными плечами. Потом Веста наклонила шлем набок, и из динамика раздался ее голос, ласковый и слегка насмешливый:

— Если позволите, господин. Резюмирую по данным сканирования: генетические родители плода — присутствующий здесь Волков и присутствующая здесь Кицунэ. Зачатие произошло, полагаю, традиционным способом. Дальнейший перенос эмбриона в носителя осуществлен магическими методами по медицинским показаниям. Инцест в системе отсутствует. Все чисто, шеф. Можете выдыхать.

— «Шеф», — пробормотал Кросс.

— Он мне нравится, — не смутилась Веста. — Он уволил Алайю в банку.

Лавовый свет в глазах Бати медленно, толчками, начал гаснуть, возвращаясь к обычному теплому янтарю. Пространство отпустило, потолок вернулся на место, воздух снова стал пригоден для дыхания. Датчики Охотников облегченно пискнули и заткнулись.

Отец поднял руку и с чувством, шумно, растер переносицу двумя пальцами. Вздох, который он издал, наверняка услышали в соседних мирах и на всякий случай проверили сейсмографы.

— Тьфу ты… — он покачал головой. — Молодежь. Ну молоде-е-ежь. Набрались по мирам дурацких привычек все усложнять. Сурмамы, пересадки, искры в чужих Ядрах… Обычным путем размножаться уже разучились? Встретились, полюбились, родили. Нет, надо цирк с переселением устроить, чтобы отец чуть инфаркт не получил. У меня, между прочим, сердце!

— У тебя их четыре, — заметил я. — И это я про запасные в пространственных карманах молчу.

— Вот именно! И все четыре сейчас прихватило!

Он еще раз оглядел прихожую: дочь с чужим пузом, лису в хвостах, ученую с диаграммами, банку с богиней, трех Охотников на коврике и Архимага, старательно изображающего обморок на банкетке.

— Дурдом, — заключил Батя. — Не Логово, а дурдом с самообслуживанием… Ладно. Разберемся. Внук есть внук. Потом расскажете, как он очутился… не на своём месте.

Софья в углу тихо просияла. Диана показала мне язык с видом «а я говорила, что батя нормальный».

— Так, все! — отец хлопнул в ладоши, и хлопок вышел с легким сверхзвуковым эхом. — Семейный совет объявляю закрытым. Ярик! Где твоя кухня? И где обещанные пельмени? Ручной лепки, со сметаной, как клялся! Живо на стол, а то я вас сейчас сам съем. Начну с самых бронированных, в них железа много, полезно.

Охотники у стены заметно напряглись.

— Кухня прямо и налево, — сказал я. — Тесто с меня, лепят все. Семейная традиция, только что придумал.

— Вот это по-нашему, — одобрил Батя и зашагал вглубь дома, на ходу закатывая рукава.

На верхней ступеньке лестницы Чатик довольно перекатился с боку на бок. Сотня глазок вспыхнула и сложилась в большой, сияющий узор: .

С банкетки осторожно подала голос Ксения:

— Яр… А теперь можно официально прийти в сознание? Или там дальше еще хуже?

— Приходи, — разрешил я. — Будешь лепить пельмени с богом.

Пауза.

— Знаешь, — задумчиво сказала Мясорубка Уложения, — я передумала. Побуду без сознания еще часок.

До первой пельмешки оставалось сорок минут.

Я, конечно, об этом ещё не знал. Оставив Ксюшу на попечение Андреевой и Леры, я вышел назад в коридор. И прищурился.

Какого?

Я застыл посреди разгромленного коридора и моргал, потому что по глазам наотмашь било утреннее солнце.

Секунду назад была ночь. Дым, воронки, боль от штыря в моей груди и общее ощущение, что город пытались стереть ластиком. А теперь за разбитым окном сияло морозное утро, наглое и безмятежное, как будто ничего не случилось.

Грудь фантомно зачесалась. Там, где недавно торчала эта техномагическая заноза, дыра затянулась, но память тела осталась. Я поскрёб рубец через халат и покосился на Батю.

Безумный Бог, пожиратель галактик и гроза космических ведомств, стоял рядом и с хрустом потягивался, как дачник после электрички.

— Слегка крутанул шестерёнки метрики, — пояснил он, не дожидаясь вопроса. — Твои беременные в бункере честно проспали восемь часов, как врач прописал. А для тебя и двора прошло минут двадцать. Усталость я откатил. Раны тоже. Считай, утренняя свежесть по акции.

— А законы физики не обидятся?

— Законы физики, Ярик, обижаются молча и в письменном виде. Разберусь.

Я огляделся. Коридор выглядел так, будто в нём разводились и делили имущество два урагана. Косяк оплавлен, стены в копоти, под ногами хрустит кирпичное крошево.

— Ремонт ты тоже откатишь?

— Ремонт закаляет характер, — отрезал Батя. — Я в твои годы вообще жил в постоянном ремонте. Иногда даже без обоев.

С этими словами он подмигнул мне лавово-оранжевым глазом и заявил, что идёт на кухню. Потом просто исчез. Ни портала, ни вспышки. Пространство даже пикнуть не успело.

Я постоял, послушал тишину. Тишина была подозрительно мирной, а из кухни уже тянуло чем-то тревожно домашним.

Пахло фаршем и тестом.

Волчьи инстинкты повели меня на запах раньше, чем мозг успел проголосовать.

Картина на кухне требовала осмысления.

Посреди разрухи, между дырой в стене и грудой битого кирпича, стоял Безумный Бог собственной персоной. Поверх безупречного чёрного костюма, в котором он час назад жевал чужое пространство, красовался фартук в мелкий цветочек. Завязочки на широкой спине натянулись, на грани разрыва.

Рукава белоснежной рубашки закатаны по локоть. Кроваво-красный галстук заботливо заправлен за ворот, чтобы не макнулся в фарш.

— Бать, — заметил я. — Не боишься, что тебя сфоткают и будут шантажировать?

— Пусть попробуют, — он размял тесто одним движением, и мука взвилась смиренным облачком. — Последний шантажист до сих пор извиняется. Письменно и сидя в Бездне, в компании одной… хотя неважно.

В дверях зашуршало. Я обернулся.

Анжелика и Водяра застыли на пороге, заспанные, в пижамах, с одинаково круглыми глазами. Взгляды их