Дом Вечности - Мара Вульф

в котором ты будешь богаче, красивее, популярнее, успешнее, стройнее – да кем угодно. Ты отказываешься от настоящего, чтобы однажды стать кем-то, кто будет выделяться из толпы.

Леда хихикает:

– Тебе ли об этом не знать. Ты всегда считаешь себя особенной.

Я что, и правда такая? Наверное, с ее точки зрения все так и есть.

– Я не считаю себя особенной, – спокойно отвечаю я. – Просто верю, что как штормовик была бы полезнее своему народу.

– В декретах не написано, что ты можешь выбирать себе дар, – парирует она.

Профессор Немеа, усевшись на край стола, внимательно слушает нашу дискуссию.

– И почему не написано? Почему наши мудрецы приняли именно такое решение?

Я хмурюсь. Мы же только что о людях говорили, при чем тут теперь мы?

Никто ему не отвечает.

– Потому что, – он встает и вплотную подходит к первой парте, – если ты всегда стремишься быть лучше, красивее, успешнее или быстрее, то постоянно находишься в соревновательной гонке. Со всеми вокруг. А что происходит, когда ты сосредотачиваешься только на себе?

– Остаешься один, – отвечает Джулия.

– Человек перестает думать о том, что может сделать на благо общества, – только о том, что хорошо конкретно для него, – добавляю я. Каждое слово обжигает мой рот, словно кислота. Он поднял эту тему специально для меня? Я эгоистка? Я не вижу себя такой, но моя точка зрения не объективна.

Профессор Немеа довольно улыбается, а поскольку он никогда этого не делает, я тут же настораживаюсь.

– Каждый отдельный человек сегодня сильно переоценивает себя. Себя и то, чего он может достичь в своей ограниченной жизни, – говорит он таким ледяным голосом, что у меня по коже бегут мурашки. – Большинство из них только и делает, что говорит и мечтает о вещах, которые абсолютно неосуществимы. Вы правы: они уже давно не думают о благополучии собственного мира. Их заботит лишь то, как обогатиться и реализовать себя лично. – Его тон становится пренебрежительным. – Но у вида, который больше не способен формировать общее настоящее, нет будущего.

В аудитории повисает тишина. Каждый из нас четко знает свое место в сообществе. Каждый из нас стремится исполнять отведенную ему роль на благо всех. Я почесываю шею. Вот только я не могу довольствоваться тем, что уготовил мне Хронос. Я хочу большего. Гораздо большего. Что это говорит обо мне?

21

В тот день я покидаю башню с двумя целями: собрать достаточно времени, чтобы вернуть долг Аттикусу, и навестить Малию. Мне хочется узнать, как она. Ее парень, скорее всего, уже умер. А есть ли у нее другие близкие? Например, тот, второй парень, который тогда ворвался в комнату… Они были друзьями? Кто-нибудь вообще заботится о ней? Урок профессора Немеа не выходил у меня из головы. Что, если бы каждый хронист был похож на меня и не принимал свой дар? Существовали ли бы мы тогда вообще? Наши декреты и предписания очень строги, но на то есть веская причина. Они объединяют нас. Возможно, мы не всегда вольны решать сами, но зато правила дают нам уверенность.

Автобус останавливается прямо передо мной, и я захожу внутрь. Конечно, можно поехать в Неа на метро, но в последнее время электричество отключается все чаще, а я не горю желанием сталкиваться с отбросами, обитающими в тоннелях. В автобусе, как и всегда, душно, и он набит людьми, которые тупо пялятся в свои мобильные устройства. Я вытираю лоб от пота, как вдруг замечаю одного парня. Он выбивается из этой массы, как пятнистый пес среди стаи уличных шавок. У него светлые, почти белые волосы, спадающие на лоб, а на шее висят необычные цепочки, чем-то напоминающие мои собственные. Руки от кистей до плеч покрыты татуировками, как и его грудь. Но вовсе не это привлекает мое внимание, тем более что вся его поза буквально вопит: «Оставь меня в покое!» Он сидит один на скамье с потрескавшейся обивкой. Самое интересное в нем то, что он читает. Настоящую книгу. А рядом с ним лежат еще две. Он так увлечен чтением, что поднимает голову, только когда я останавливаюсь прямо перед ним. Он одаривает меня недовольным взглядом зеленых глаз.

Я сразу узнаю его. На секунду это даже выбивает меня из колеи. Но отступать уже поздно. Когда мы с Аттикусом отвели полуживого парня обратно в дом, он тоже был там – и смотрел на нас с такой же враждебностью, как сейчас.

– Можно сесть? – спрашиваю я, указывая на книги рядом.

Не говоря ни слова, он перекладывает их к себе на колени, а потом отодвигается к окну, будто я заразна, и продолжает читать.

– Что читаешь? – интересуюсь я, зная, что это раздражает.

– Может, тебе лучше уткнуться в телефон и оставить меня в покое? – предлагает он.

– У меня нет телефона, – спокойно отвечаю я.

Он резко поворачивает ко мне голову:

– Украли?

– Нет, – качаю головой. – У меня его никогда не было. Это пустая трата времени.

Он фыркает и осматривает всех пассажиров:

– Так думаешь только ты одна.

– Ты читаешь книгу, – просто говорю я. – Те дети, наверное, уже и не знают, что это такое. – Я киваю в сторону.

– Зато их у меня не воруют, – замечает он, и я не могу поспорить с его логикой. – И на всякий случай: у меня есть телефон. – Он достает его из кармана брюк. Но его телефон меня не интересует.

– Это у тебя что, часы? – удивляюсь я.

Он тихо смеется.

– Да-а-а, часы, – протягивает он и поднимает предплечье, чтобы я могла их рассмотреть. – Наручные. Нашел на барахолке. Правда, они не работают, и я боюсь их разбирать.

– Прямо ретро для такого, как ты, – пытаюсь пошутить я.

Парень закатывает глаза:

– Если пытаешься со мной флиртовать, то не стоит. Неинтересно.

– Ауч, – усмехаюсь я. – И часто с тобой флиртуют?

– Бывает. – Он вздыхает и захлопывает книгу, словно понял, что я не отстану.

– История математики? – читаю я название на обложке. – Серьезно?

– Это для университета. Есть что-то более захватывающее, но и это не так уж ужасно.

– Ты учишься на…

Он приподнимает бровь:

– На математика.

Этот парень настолько не соответствует стереотипам о математике, что мне становится немного стыдно за предвзятость.

– Звучит захватывающе, – без энтузиазма бормочу я. Разве он не знает, что его мир вот-вот развалится? Как он может так спокойно учить математику? Впрочем, в этом и есть прелесть человеческого мышления – продолжать жить так, будто впереди есть