Дом Вечности - Мара Вульф

Он усмехается, и в его зеленых глазах вспыхивают огоньки:

– Разумеется. Именно поэтому у тебя такое лицо, будто ты уксуса хлебнула. Мы знакомы? Кажется, я тебя где-то видел. Ты из Неа?

– Нет. Из центра. Просто навещаю кое-кого.

Он кивает:

– Будь осторожна. Там много тех, кто не уважает границ.

– Спасибо за предупреждение. Я справлюсь. А почему именно математика?

Парень пожимает плечами и переводит взгляд в окно. Я уже думаю, что не получу ответа, но он вдруг улыбается:

– Ты знала, что если тщательно перемешать колоду карт, то почти наверняка получится последовательность, которой никогда прежде не было?

– И ты хочешь раскрыть эту тайну? – сухо уточняю я.

– Есть и менее достойные способы прожить жизнь.

С этим, пожалуй, и не поспоришь. До следующей остановки мы едем молча, но это не тяжелое молчание. Оно даже ощущается мирным. Когда автобус останавливается, мы одновременно выходим.

– Береги себя, – говорит он, зажимая книги под мышкой. – И помни, что я сказал.

– Помню. Удачи с расчетами. Есть еще одна странная задачка напоследок?

– Задачки нет. Но вот тебе интересный факт: если в комнате находятся двадцать три человека, вероятность того, что у двоих из них совпадают дни рождения, больше пятидесяти процентов. – Он пятится спиной вперед, улыбаясь мне. – Попробуй проверь.

Я громко смеюсь, и он подмигивает мне. Потом поворачивается и растворяется в потоке пешеходов. Если навещу Малию, возможно, встречу его снова. Они, похоже, очень близки, и он вполне может быть хорошим другом.

Следующие два часа я брожу по крупнейшему рынку Неа, разглядывая товары на лавках, где можно найти почти все: от старой мебели разной степени обшарпанности до посуды, одежды и множества украшений. Меня же интересуют только те из них, что собраны из старых деталей. Я выбираю медальон на медной цепочке, с обеих сторон украшенный шестью черными бусинами, и плачу за него полную цену в десять таларов, даже не торгуясь. Женщина за прилавком на последнем сроке беременности, а рядом с ней на грязном покрывале играет девочка не старше двух лет, и она кашляет так, будто у нее вот-вот откажут легкие.

– Вам стоит отвести ее в больницу, – осторожно говорю я.

– Бесполезно. – Женщина закусывает дрожащую губу. – Это легкие.

– Мне жаль, – шепчу я и, схватив цепочку, поспешно отхожу от прилавка. Жизнь этих людей меня не касается. Это первое, чему учится каждый собиратель. Люди сами несут ответственность за свою судьбу. В это трудно поверить, когда тебе всего два года и ты еще даже не успел с этой судьбой встретиться.

Проходя мимо прилавка со старыми настольными играми, я обнаруживаю потертую колоду карт и не могу удержаться от покупки.

К тому моменту, когда на город опускаются сумерки, мои линии времени становятся темнее, чем когда-либо прежде. На самом деле я должна возвращаться обратно в башню, но вместо этого иду к дому Малии. Я долго не могла вспомнить имя того парня, но в конце концов оно всплывает в голове. Малия назвала его Тристан. Довольно воинственное имя для математика.

Я приближаюсь к вилле и сразу слышу слабую музыку, доносящуюся сквозь заросший сад. Железный забор, отделяющий участок от улицы, едва держится прямо. По обе стороны от тропинки, ведущей к лестнице, кто-то воткнул в землю несколько факелов – удачная идея, иначе в темноте я легко бы свернула себе шею. Любопытство ведет меня на звуки гитары, и я выхожу на задний двор, который выглядит более ухоженным. Посреди огороженных грядок находится небольшая площадка с засохшей травой. По центру разожжен костер, вокруг которого устроилась дюжина ребят. Днем у нас обычно очень жарко, но с наступлением вечера становится ощутимо прохладнее. Я замечаю нескольких парней и девушек не старше двадцати пяти лет и четверых детей. Все они сидят или лежат на одеялах, переговариваясь вполголоса, пока один из парней перебирает струны гитары. Я прислоняюсь к стене дома и просто слушаю. Музыка прекрасна.

– Можешь подойти ближе к огню, – слышу я голос за спиной и вздрагиваю, прежде чем обернуться.

Малия узнает меня, и ее глаза удивленно расширяются:

– Не хотела тебя пугать.

– Все в порядке.

– Ты в тот раз так быстро исчезла, что я даже не успела тебя поблагодарить, – продолжает она.

– Не нужно.

– То, что ты тогда сделала… это было не обязательно.

Если бы она только знала, насколько права!

– Твой парень… – начинаю я, но не знаю, как сформулировать предложение.

– Яэль сейчас в лучшем месте, – шепчет она. Ее голос дрожит. – По крайней мере, так я себе говорю, когда слишком сильно скучаю по нему.

– Мне очень жаль. – Я не говорю ей, что этот «лучший мир», за который люди так отчаянно цепляются, всего лишь иллюзия. Его не существует. Когда у человека заканчивается время, он просто умирает. И больше ничего. Конец. У них есть лишь одна-единственная жизнь. И ее продолжительность зависит исключительно от того, как они ею распоряжаются.

– Хочешь присесть к огню? – Только сейчас я замечаю у нее в руках кувшин. – У нас есть немного разбавленного вина, но я добавила апельсин. Если хочешь…

Разумнее было бы попрощаться, но вместо этого я киваю, и она улыбается так, будто действительно рада меня видеть. Когда я подхожу вместе с ней к костру, все остальные немного пододвигаются и смотрят на нас снизу вверх.

Малия наливает вино в маленький стакан и передает мне.

– Это… – Она наклоняет голову в мою сторону.

– Эйвери, – представляюсь я. – Эйвери Асланидис.

– Она помогла мне с Яэлем. Я вам про нее рассказывала.

Раздается удивленный ропот.

– Здорово, что ты вернулась, – говорит парень с гитарой. Волосы у него собраны в пучок, а темные глаза внимательно изучают меня. – То, что ты сделала, просто потрясающе.

Я не знаю, что на это ответить.

– Привет, Эйвери, – приветствует меня темноволосая девушка с кожей цвета пустынного песка. Для жителей Акинфоса такой оттенок – большая редкость. Должно быть, она на год-два младше меня. Она встает с пледа, который делила с двумя мальчишками, похожими друг на друга как две капли воды. Я с интересом разглядываю их. У хронистов никогда не бывает близнецов. Наши предки считали, что они всегда являются противоположностями: один рождается с положительными качествами, а второй – с отрицательными. А поскольку при рождении невозможно понять, кто есть добро, а кто зло, то убивают сразу обоих. Жестоко, но если бы их оставляли в живых, то один мог бы повлиять на время другого и нарушить