Дом Вечности - Мара Вульф

Финола прыскает со смеху.

– Я волновался за нее, – говорит Аттикус Тристану, который тоже уже поднялся на ноги. – Она редко печется о своей безопасности.

Серьезно? Я закатываю глаза.

– Это так заботливо. – Малия слегка улыбается. – Я рада, что ты ее забрал. Тогда я и тебя успею поблагодарить. – Она приближается и обнимает его за шею. – Хороших людей сейчас мало. – Отступив, она смотрит на Тристана, но обращается ко мне: – Не сердись на него. Он просто чувствует ответственность за всех нас. Смерть Яэля далась ему тяжело.

Я не злюсь на Тристана. Не могу винить его за недоверие. Я ведь в самом деле едва не украла у них нечто более ценное, чем деньги или штаны. Но я снова загоняю эту мысль в темный уголок сознания. Сейчас не время и не место для чувства вины.

– Хочешь выпить? – спрашивает Малия у Аттикуса, но он качает головой:

– Спасибо. Нам пора. – Он берет меня за руку. – Было приятно познакомиться.

– Приходите как-нибудь еще! – кричит Малия нам вслед, пока Аттикус уводит меня прочь.

Первые несколько секунд я настолько ошеломлена, что даже не сопротивляюсь. Такое поведение на него совсем не похоже. Вот почему я не выдергиваю руку из его хватки, пока мы сворачиваем за угол.

– Ты нормальный вообще? Что это сейчас было? И откуда ты снова узнал, где меня искать? – Я скорее чувствую, чем вижу стену дома позади себя, потому что здесь, на узкой дорожке, нет ни одного факела. Однако лунного света хватает, чтобы разглядеть сверкающие злостью глаза Аттикуса.

– Я всегда знаю, где ты, – цедит он. – У меня почти безошибочное чутье на то, какую глупость ты собираешься выкинуть в следующий раз. О чем ты думала? Ты должна была вернуться несколько часов назад. Как собираешься это объяснить?

– Не твое гребаное дело, – бросаю я, внутри меня закипает гнев. – Я обязана подчиняться тебе только тогда, когда лечу на Калипсо. В остальное время ты мне не указ. Так что прекрати шпионить за мной.

– Я не шпионю. – Он сует руки в карманы, будто пытаясь удержаться от того, чтобы не придушить меня прямо сейчас.

– А что ты тогда делаешь? Это мой отец приказал тебе следить за мной? – Скорее всего, так и есть. – Или ты просто заскучал? Других дел больше нет? – Мне нужно взять себя в руки, чтобы не устроить скандал. – Я ухожу. Причем одна.

Аттикус не двигается с места.

– Я искал тебя, потому что… – Но вместо того, чтобы договорить, он берет мое лицо в ладони и целует меня. Его губы одновременно мягкие, как шелк, и твердые, словно металл. Я должна оттолкнуть его, но электрические разряды пронзают все тело, когда он ловко раскрывает мой рот и проводит языком по моему. Сердце бешено колотится. Он будто поглощает меня, да так жадно! И почему его поцелуи так сильно отличаются от всех, что были у меня раньше? Мои руки сами собой зарываются в его волосы. В воздухе разносится стон, но я не понимаю, исходит он от него или от меня. Возможно, мы стонем в унисон. Аттикус углубляет поцелуй и обхватывает меня за талию. Гладит ладонями по бокам, проводит большими пальцами по моей груди, и даже сквозь кожаную куртку я чувствую все так, будто он касается моей обнаженной кожи. Одна его рука лежит у меня на шее, вторая – под футболкой. Все происходит так быстро, как будто он пытается вернуться в тот самый момент, который сам же и прервал накануне. Я всхлипываю, и мы оба опускаемся на колени. Мне совершенно плевать на то, что трава под нами мокрая, что в любой момент кто-нибудь может нас застать, что я уже давно должна быть в башне. Все, что сейчас имеет значение, – это прикосновения и поцелуи Аттикуса.

– Я искал тебя весь день. – Его голос дрожит у моих губ. – Я сам не понимаю, как тогда смог остановиться. Пришлось принять четыре холодных душа.

– Меньше слов – больше дела, – приказываю я. Из нас двоих именно я никогда не могла насытиться. Даже когда он пытался быть благоразумным и напоминал, что нам нужно поспать.

Он смеется прямо мне в губы и стягивает с моих плеч куртку. Потом спускается поцелуями по челюсти, шее, ключицам, и каждый из них распаляет меня только сильнее. С каждой секундой мне становится все жарче. Я расстегиваю молнию на его форменной куртке и освобождаю ремни кобуры, радуясь, что при нем сейчас нет плети. Вздыхаю с облегчением, когда кладу ладони ему на живот и чувствую теплую кожу. Его мышцы напрягаются под моими пальцами, и я выбрасываю из головы мысли о том, правильно это или нет. Сейчас мы не Эйвери и Аттикус с кучей тайн, а просто мужчина и женщина, которые хотят и нуждаются друг в друге. Аттикус, похоже, думает так же – это ощущается в его дыхании, раскаленном, как лава. Он обхватывает мою грудь пальцами и нежно гладит ее, но мне не хочется нежностей. Я больше не хрупкая, не стеклянная. Когда-то я такой была. Но уже давно собрала все осколки воедино.

– Я скучал по тебе каждый день, – шепчет он между поцелуями, и я застываю.

– Не надо лгать. Ты уже получил то, чего хотел. – Голос на последних словах срывается, и я не могу сдержать нотки горечи, проникшие в слова. Глаза горят от подступивших слез, видимо, из-за гормонов, которые прямо сейчас носятся по венам.

– Я не лгу.

Как у него получается звучать так искренне? Его большие пальцы ласкают мою грудь, и я хочу почувствовать его губы там же, но все уже кончено. Если не уйду сейчас, то начну плакать, кричать и обвинять его – растеряю все свое достоинство. Он и понятия не имеет, как я тогда себя чувствовала. Да и откуда ему знать? Бесчисленные письма, в которых я рассказывала ему о том, как мне плохо, до сих пор хранятся в ящике. Как напоминание больше никогда не доверять никакому мужчине так, как когда-то доверяла ему. Днями и ночами я ждала от него весточки, но не получила ничего. Ни строчки, ни единого слова. Как он смеет сейчас говорить, что скучал?

Я отстраняюсь и дрожащими пальцами застегиваю куртку.

– Ты не скучал по мне, – говорю я гораздо меньше, чем чувствую на самом деле. – И я не верю, что ты когда-либо меня любил. – Если бы он действительно любил меня, то не причинил бы столько боли. – Ты прав. Прошлое должно остаться в прошлом. Не стоит