Путь Строителя 16 - Алексей Ковтунов

А ведь когда почерк аккуратный, читать заметно легче. Строчки шли ровные, одна к одной, узнаваемые буквы попадались всё чаще и даже складывались в слова, чем дальше, тем увереннее.

— Документ о неразглашении, — пояснил Корш всё тем же ровным тоном. — Прочитай внимательно. Если согласен, поставь подпись, и тогда я смогу рассказать, зачем мне нужна тайнопись.

Дочитывал я лист с горем пополам, на иную строку уходило и по два захода. И ведь действительно подписка о неразглашении, составленная по всей форме, с оборотами, от которых сводит скулы. «Нижеподписавшийся обязуется бессрочно», «ответственность наступает с момента оглашения», и не прикопаешься, каждое слово стоит ровно там, куда его поставили, и глядит на читателя со значением.

Корш молча протянул перо, и выяснилось, что он и чернильницу с собой принес, подготовился человек. Расписался я, где велено, и дознаватель убрал лист так бережно, будто это первая ценная бумага новой эпохи. Собственно, так оно и есть, у нас тут буквально ночью наступила нитроглицериновая эпоха, да и бумага тоже непростая, вон сколько Основы внутри. Забавно только, что первый серьезный документ на моей бумаге работает, можно сказать, против меня же.

— Хорошо, с этим разобрались, — Корш погладил карман, в котором скрылась подписка. — Ты же понимаешь, что разглашение этой тайны теперь недопустимо, причем кому бы то ни было? Ответственность осознаешь?

— Да вроде бы примерно понял, что там написано. Если разглашу, будет мне ата-та, придется проследовать в столицу и сдаться властям, — пожал я плечами. — Там даже срок прописан, причем настоящий, тюремный, это же чуть ли не саботаж работы особого дознания, если я кому-то поведаю хоть что-то из нашего разговора. Ну, рассказывай, интересно же.

— Надеюсь, ты действительно понял и не будешь делать глупостей, — Корш расправил чистый лист. — Так вот, объясняю план действий. Мне нужно написать заявление на…

— А свинья слушает, это ничего страшного? — перебил я, и дознаватель осекся, молча похлопал глазами и скосил взгляд на мою Тележку, а та лежала под навесом, приоткрыв один глаз, и лениво изучала происходящее.

— Свинья может слушать, — обреченно вздохнул Корш. — Так вот, заявление…

— Еще вопрос, — поднял я руку. — В договоре о неразглашении это не указано, потому я обязан уточнить. Вот, допустим, обмолвлюсь я случайно словечком в присутствии гнилохода. Или волосяна? Давай сперва определимся с границами, при ком вообще можно произносить эту великую тайну.

— В присутствии людей нельзя, — стиснул зубы дознаватель, и, кажется, я первый человек в этом мире, кому почти удалось его выбесить. Но что тут поделаешь, надо лучше составлять документы.

— Людей. Понял, принял, уяснил, всё. — Я замолчал и всем своим видом изобразил внимательного слушателя.

— Всё? Хорошо. — Он сделал вдох, выдох и продолжил. — Заявление я собираюсь…

— А, еще уточнение, — спохватился я, и вот клянусь, по губам прочитал, как Корш выматерился. Точно говорю, было!

— Какое уточнение?

— Считаются люди, это я усвоил. — тут всё действительно ясно, если бы не одно маленькое допущение, — Но какие, живые? Или мертвые тоже считаются? Ты не пойми меня неправильно, просто Ярг же рассказывал, пустые идут, а там не только звери, но и люди попадаются.

— Я одного не пойму, при каких условиях вообще может состояться рассказ моей тайны мертвому человеку? — дознаватель схватился за голову. — И чем он способен помешать, как ты думаешь?

— Так вот я это у тебя и спрашиваю, — развел я руками.

— Я явно живу не в той реальности, — Корш прикрыл глаза и помолчал. — Ладно. Считаются только разумные существа. Если надо, я внесу исправление в документ, ты поставишь подпись, что с исправленным ознакомлен. Договорились?

— Ну конечно, я же не против, просто обязан был уточнить, — поднял я ладони в примирительном жесте, и некоторое время мы молчали. — О. А Жилы считаются? Они же разумные…

— Всё! Ты уже подписал, а время у нас ограничено.

— Кстати, мне еще гриб сажать, так что полностью согласен, — заверил я. — Может, на вечер перенесем?

— Карета прибудет в любой момент, она и так задержалась сверх всякой меры, — отрезал он. — Жилам рассказывать можно, главное, чтобы не слышали живые люди. Даже раненые или полоумные. Договор распространяется на людей любого возраста.

— Всё, понял, согласен, могу переподписать. — окончательно сдался я. Вот, значит Эдвину тоже рассказать нельзя, это хорошо, что Корш про полоумных уточнил.

— Не надо, в документе именно это и указано, просто формулировка слегка размыта. Укажу, что устные пояснения были озвучены и услышаны… — наконец выдохнул дознаватель. — Так вот. На этой бумаге будет заявление на увольнение со службы дознания.

На этом моменте вопросы у меня кончились сами собой, и Корш, пользуясь затишьем, объяснил остальное. В положении есть одна-единственная бумага, которая гарантированно доходит до короля, о ней и речь. Особых дознавателей назначает на службу и отпускает с нее лично король, и сорвать печать на подобном прошении не осмелится никто в здравом уме, это уже преступление против короны.

А вот заглянуть осмелятся, больше того, обязаны, канцелярия должна убедиться, что под печатью действительно заявление, а не список покупок, таков порядок. Ну и подпись должна быть на обратной стороне, если уж составлять совсем по форме. Хотя Корш и говорит, что от такого бюрократического этикета уже давно отказались, но на этом вполне можно сыграть.

В общем, бюрократия сложная, зато предсказуемая, и на ней можно играть. Выходит, видимая часть письма обязана быть обычнейшим скучным прошением по форме, а невидимая пусть проявляется только в монарших руках.

А ведь тогда, у ручья, мелькнула у меня шальная мысль, что Корш собрался увольняться. Угадал, и даже не смешно.

Гриб напомнил о себе раньше, чем я успел проникнуться торжественностью момента. Полез за пазуху, сверился, шляпка пока держится, но бодрости в ней с утра не прибавилось, и бурчал я про себя одно и то же, два дня это два дня, а не полтора, и с системой на эту тему не поторгуешься. Покрутил в голове расклад, а вариантов нет, придется временить, вечером все равно пойду сажать, так что до заката я в полном распоряжении тайной дипломатии.

Корш тем временем развернул целую операцию, укатил куда-то и вернулся с тачкой, на которой ехал небольшой столик, а следом прибыли табурет и стопка бракованных листов с первых замесов, наш педант их, разумеется, тоже не выбросил, у этого человека вообще ничего не пропадает. Смотрелось