Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Денацификация необходима, — сказал я. — Мы уже начали фильтрацию. Те, кто совершал преступления, будут осуждены трибуналом в Москве. Не причастные к преступлениям смогут участвовать в восстановлении. Вы должны понимать, товарищ Гротеволь, что это не месть, а лишь утверждение справедливости.

Вождь немецких социал-демократов кивнул.

— Я понимаю, товарищ Маршал, — сказал он. — Мы формируем свою службу безопасности, Ministerium für Staatssicherheit, но нам нужна ваша помощь — в поиске тех, кто скрывается.

— Поможем, — сказал я. — Я распоряжусь, чтобы вам передали часть архивов гестапо и СД, имеющиеся в распоряжении нашего особого оперативного отдела. Там есть все списки, но ваше штази должно учиться работать самостоятельно. Мы не можем делать за вас все.

Он помолчал и посмотрел на меня с признательностью, смешанной с решимостью.

— Я передам ваши слова товарищу Цайссеру, товарищ Маршал. Мы сделаем все возможное, чтобы построить новую Германию, в которой никогда больше не будет фашизма.

— Я верю вам, товарищ Гротеволь, — сказал я, — но помните, что времени на раскачку нет. Западные союзники будут пытаться помешать и нам и вам. Будьте готовы к этому.

Он пожал мне руку, сказал:

— Спасибо за поддержку и за совет.

Он отошел, и я смотрел ему вслед. Разговор получился прямым, без лишней дипломатии. Это было правильно. Война закончилась, но борьба за мир только начиналась. И в этой борьбе у нас не было права на ошибку. И только я подумал об этом, как раздался истошный крик:

— Verraeter!*

* предатель (нем.)

Глава 21

Крик перекрыл все иные звуки в зале, где по окончанию церемонии люди стали собираться кучками и толковать о своем. Я повернул голову. Из задних рядов, где сидели делегаты от земель, вскочил человек в поношенном пальто. Он выглядел как фанатик.

— Verraeter! — заорал он опять, указывая пальцем на трибуну, где в президиуме все еще оставался Вильгельм Пик. — Verraeter! Ihr habt Deutschland verraten!

Охрана уже двигалась к дебоширу, но я поднял руку, останавливая бойцов. Не хватало еще, чтобы этот инцидент превратился в скандал в первый же день существования республики. Я сам подошел к кричащему, не торопясь, спокойно.

— Кто вы такой? — произнес я по-немецки.

Рядом со мною уже был Грибник, готовый толи стрелять, толи брать смутьяна живьем.

— Я — немец! — закричал смутьян, а Мицкевич перевел. — Истинный сын Германии! А эти… эти предатели продали страну большевикам!

Пик уже, вместе с другими коммунистами, подошел к нам.

— Это Шульц, — невозмутимо объяснил президент свежеиспеченного государства. — Он сидел в тюрьме вместе со мной с тридцать третьего. Был коммунистом, но его сильно били в Гестапо.

Я посмотрел на Шульца. Тот дрожал, но не отступал. По лицу этого бедолаги было видно, что ему здорово досталось в нацистских застенках. Скорее всего психическое состояние бывшего коммуниста и узника оставляло желать лучшего.

— Ваше новое правительство, — сказал я больному, чтобы не волновать понапрасну, — это правительство антифашистов. В него входят и коммунистов и социал-демократы. Те, кто, как и вы, товарищ Шульц, сидел в концлагерях и тюрьмах за свою веру в лучшее будущее. Если вы хотите строить новую Германию — стройте. Если нет — уходите, но не мешайте другим.

Шульц посмотрел на меня, потом на Пика. Я видел, как в его глазах боролись ненависть, страх и откровенное безумие. Потом он махнул рукой, понурил голову, развернулся и пошел к выходу. Начальник особого оперативного отдела покосился на меня.

— Нужно показать его хорошему психиатру, — сказал я ему. — Похоже, люди Мюллера сломали бедолагу.

Грибник все понял и двинулся следом за Шульцем, я повернулся к Гротеволю и примкнувшему к нему Пику.

— Извините, товарищ Маршал, — сказал президент ГДР. — Я не ожидал такого.

— Ничего, бывает, — отмахнулся я. — Этому человеку надо помочь и по части восстановления здоровья и в решении бытовых проблем. Выясните, что и как, товарищи. Если надо, я готов оказать содействие.

Мы обменялись рукопожатиями и разошлись. Вернувшись в штаб, я вызвал к себе начальника ООО, и выслушав его доклад о том, как он лично проводил смутьяна в кабинет частнопрактикующего психиатра, сказал ему:

— И все-таки проверьте все связи этого крикуна, товарищ Грибник. Мало ли. Больной, не больной, но его вполне могли завербовать в Гестапо.

Москва. 10 декабря 1941 года.

Спенсер-Джонс сидел неподвижно, глядя в чашку с остывшим кофе. Вот уже второй день, как он дал согласие сотрудничать с советской разведкой, но до сих пор не хотел признаться самому себе, что главным аргументом было напоминание Канариса о 1937.

«Я лично завербовал вас в тридцать седьмом» — сказал тот и это было правдой. Тогда, в Цюрихе, королевский астроном согласился передавать информацию о несекретных британских научных разработках в обмен на доступ к немецким архивам.

Это была тайна, которую Спенсер-Джонс надеялся унести в могилу. Теперь же она могла стоить ему не только карьеры, но и жизни. Самое обидное, что сведения из немецких архивов, которые он так жаждал тогда получить, оказались безнадежно устаревшими.

Ночь, когда королевский астроном обдумывал предложение, а точнее ультиматум бывшего главы Абвера, была самой трудной в его жизни. Куда труднее, чем наблюдение за звездами в высокогорной обсерватории в мороз под тридцать градусов.

И все же решив согласиться, Гарольд почувствовал облегчение. И когда на следующее утро Сорокин зашел к нему, чтобы уточнить программу дня, королевский астроном, уже ни в чем не сомневаясь, произнес как мог непринужденно, словно речь и впрямь шла о пустяке:

— Иван Петрович, я слышал, что в Москве есть замечательный Планетарий. Вы не могли бы устроить мне экскурсию?

«Сотрудник Государственного астрономического института имени Штернберга», он же гид британского гостя, на мгновение задержал взгляд на лице королевского астронома, потом улыбнулся и кивнул:

— Конечно, профессор. Я все устрою.

Спустя два дня они вошли в фойе Московского планетария. «Гид» куда-то отошел, и Спенсер-Джонс в одиночку рассматривал маятник Фуко, который мерно раскачивался под высоким куполом, когда к нему подошел невысокий плотный мужчина в штатском.

— Профессор Спенсер-Джонс? — спросил он на чистом английском. — Я майор госбезопасности Кривцов. Нам нужно поговорить.

Они прошли в служебное помещение, где не было окон.