По снегу босиком вместе - Нани Кроноцкая

лишь назад она призналась себе, что согласна. Что не может жить без него, и хочет быть рядом. Гуло уже велик, а кто знает, сколько в нем еще скрытых талантов? Пусть. Она готова была наслаждаться просто местом рядом с ним.

А сейчас? Навсегда? Древние клятвы? Для бессмертных они значили много больше, чем для обычных людей.

Где все это время был ее птичий разум? Куда смотрела ее слепота? Столько лет…

Молча прижалась к нему. Обняла нежно за шею, стараясь не задеть его боль, и поцеловала. Снова — сама. Страстно, будто в прорубь кидалась с обрыва. Ворвалась в его губы, сама не понимая, как хватило смелости ее.

— Да! В этом доме моем, на краю всех миров и океанов, куда я привела тебя, Лель, я говорю тебе: — да!

31. Ода любви

Безумие. Поцелуй, как ода любви. Упоительный, пылкий, неистовый.

Они оба пали синхронно на толстый пушистый ковер у пустого камина. Щелчок пальцами и огонь затрещал, обещая уют и тепло.

Мокрые, грязные. Рана на его руке вдруг закровила. Ди это увидела, распахнула глаза, оторвалась от губ его и замерла.

Лер осторожно перехватил ее тонкие руки в запястьях. Вытянул над головой.

— Попалась.

Покачал головой, смотря на нее сверху вниз, нависнув мускулистым колоссом над такой хрупкой и нежной. Испугалась.

Легкое прикосновение пальцем к щеке. И дорожка по шее — все ниже. Поцелуй, невесомый, как взмах крыльев бабочки. Самым краешком губ, осторожно.

Словно робко стуча в ее дверь: «Мне тут рады?»

Это был только их ритуал, им обоим до боли знакомый. Их сказка.

Ди расслабилась, снова смотря своими фиолетовыми глазами — так доверчиво.

— Я…

— Я все про тебя знаю. Закрой глаза, и не трусь. Просто слушай себя, свою музыку.

Она слушала. Как ее тело, грязное, уставшее и продрогшее, охватила теплая и сухая волна магии очищения. И уже не так больно, саднящие раны остыли, утихли уставшие мышцы.

Остатки одежды будто бы растворились, сдутые этим легким и горячим ветерком. И не было стыда, не было никакого стеснения. Так, как и надо.

Но ему было этого мало. Тихий шепот и свет в доме погас. Будто солнце потухло, в полное погрузившись затмение. Руки Лера исчезли, он сам отодвинулся, ощущаемый все еще остро.

Открыла глаза, быстро привыкающие к темноте, и тихо ахнула.

Рядом сидел некто, совсем ей еще незнакомый: могучий разворот плеч вырисовывался яркой линией всполохов пламени, и камин был тут не при чем.

У ног ее словно костер разгорался, манящий, тревожный, горячий.

И глаза Лера, неповторимые, совершенно волшебные: те самые всполохи ярких огненных искр на мшистой загадочной зелени. Чуть раскосые, они горели в сумраке, как драгоценные камни на бархатной темной коже.

В них читалось отчетливо несовместимое: триумф, дикий восторг, и робкая нежность пополам с… ноткой вины. Целый коктейль ярких эмоций бурлил, будто гейзер, вскипал бурей радостного возбуждения.

Вот, как выглядит эта победа. Вот оно, открытое лицо их любви.

Ди им любовалась, тихонечко обмирая от восхищения и восторга. Так смотрят на роскошь стихии, на неудержимую силу природы. Да Лер и сам был этой силой. Неукротимый, непобедимый. Ее самый любимый.

А музыка продолжалась. Вся Венди, от кончиков пальцев то той самой точки макушки, что он так любил целовать, чутко настраивалась на него, как на камертон, и звучала все громче.

Протянула к нему руку зачем-то. Пальцами пробежалась по каменному колену, вызвав рваный вздох и вставая навстречу.

Раскаленная, будто лава, ладонь легла ей на плечо, нежно толкая на спину.

— Навсегда, и назад пути нет.

Тихо ей прорычал, нависая.

А Ди просто слушала музыку. Новые звуки громкого, женского возбуждения, толкающие навстречу самой неизвестности.

Потянулась вперед, как волна наступая на берег, в минуты полнейшего штиля. Мягко, но неотвратимо.

— Иди ко мне.

И она ощутила, как ее же бессмертное тело, отшлифованное веками, во всем совершенное, в его твердых руках вдруг превращается в магический инструмент.

Вот искусный музыкант натягивает упругие струны, вот взял в руки смычок, и уверенно первый аккорд прозвучал. Каждая клеточка женского естества в объятиях Лера отзывалась волшебными звуками. Движения рук и дорожки из поцелуев на гулких линиях и изгибах, — и волна наслаждения, шквал, целый концерт.

Музыка. Магия. Наслаждение. Поцелуи и влажные прикосновения языка, жгущих губ.

Он не хотел останавливаться, он смеялся в ответ, раз за разом ввергая ее в самый омут бездонных страстей и безудержного удовольствия. Вел по грани и твердой рукой беспощадно обрушивал Венди с самого пика и вниз, снова в дикую глубину.

Она громко стонала, кричала, смеялась и плакала. Изнемогала и снова взлетала, билась в этих жестоких руках, будто птица, впитывала шелковую нежность губ, словно губка.

И ей тоже уже было мало. Теперь уже было мало.

— Хочешь меня? — тихий шепот, словно сквозь толщу воды прозвучал где-то рядом.

— Да!

Его глаза, заслоняющие от нее целый мир. Остаются на всем этом свете лишь двое.

Дыхание, одно на двоих, единое сердцебиение.

Ди сама потянулась к губам, сама обняла его крепкую шею.

Как тогда, во всех их общих снах.

Лер молча и медленно накрыл Венди собой, вглядывась ей тревожно в глаза и безудержно в них утопая.

Доверчиво развернувшаяся она, будто птица с раскинутыми по земле крыльями.

Прелюдия — прикосновение. Горячее, сладкое. И одно лишь движение, как удар острым копьем.

Боль.

Острая боль, выворачивающая, убивающая, словно самым острием наконечника и в живот.

Запах крови.

Венди закричала, забилась от боли в руках. Ошеломительно, так внезапно, так больно!

— Тише, тише. Я рядом. Расслабься. Ветерок, просто откройся, доверься мне, птенчик, вот так.

Как и все птицы, Венди боли боялась. Не выносила всегда, убегала и не была терпеливой.

Но теперь… она вдруг явно и остро почувствовала: ему тоже больно. Словно Лер забирает ее эту боль, мягко, настойчиво, облегчающие. Рвано вздохнул он, и Ди поняла: они теперь абсолютно единое целое. Больно обоим. Но один он только знает — зачем.

Они замерли, оглушенные, ослепленные, напряженные, окаменевшие.

— Только не уходи.

Прошептала зачем-то, хотя видела мысли его. Ощущала и чувство вины, острым лезвием задевающее его чувства. И Лер понимал: ей сейчас словно воздух нужны его руки. Его прикосновения. И его поцелуй. Да, вот именно этот. Успокаивающий, нежный. Этим своим поцелуем он рассказывал самой любимой своей женщине, как долго ждал ее. Сколько лет завоевывал, идя рядом, оберегая и защищая, от тех, кто желал, и даже от тех, кто надеялся.

Ее верная тень. Ведь