Это я, Катрина - Сергей Чернов

— Ох, красотуля!

Грудь уже излапана, и по заднице хлопает сильная рука. К ужасу, затопившему душу, добавляется гнев и возмущение. Меня ещё никто так нагло не хватал! Даже просто за руку!

Эта скотина не видит, как я набираю воздух. Лежу поперёк седла, лицом вниз.

— И-и-и-я-а-а-а!

Визг разливается по улице настолько пронзительный, что конь шарахается в сторону и всхрапывает. Крик обрывается от удара по спине, дыхание перехватывает.

Наконец-то дикий страх доходит до тела. Осознаю, что меня ждёт. Толпа потных возбуждённых мужиков с причиндалами наперевес. Брыкаюсь изо всех сил, пытаюсь сползти. Снова получаю удар, который меня не останавливает.

Т-т-у-м-м!

Вдруг мы все — я, всадник, лошадь — ощущаем мощный удар, да с каким-то непонятным хрустом. Сипах перестаёт меня держать и заваливается на спину. Перед тем как спрыгнуть — и уже на земле — расширенными глазами смотрю назад. Нас почти догнал Миклош с таким разъярённым лицом, что узнаю его только по фигуре. Рядом с лошадью валяется молот. Одним движением Миклош выдёргивает сипаха из седла, сзади набегает взбешённый отец с мечом наперевес. Кузнецы — не великие мастера боя на мечах, но обращаются с мечом свободно. Чтобы оценить качество оружия, им надо хоть как-то владеть.

Замираю от охватившего меня от пяток до затылка волны экстатического восторга. Мои мужчины, не думая ни о чём, бросились на мою защиту!

— Живо, дочка! — меня хватает за руку мама и выдёргивает из ступора.

Нас настигает крик отца:

— Не домой! В лес, дуры!

Мы удираем огородами. Последняя картинка, оставшаяся в памяти: сипахи разворачиваются назад и накатываются на Миклоша с отцом, обнажая оружие. Им навстречу, вращаясь в воздухе, летит тело убитого молотом всадника. Миклош действует в своей обычной и неповторимой манере. Сцена врезалась в память на всю жизнь. На обе мои жизни…

Комментарий.

— Мы с мамой вернулись часа через два, когда всё кончилось. Соседи рассказали, что наши мужчины убили или искалечили пятерых сипахов. Недалеко валялось бревно, которое не успели распилить на дрова. Я смогла бы только приподнять его за один конец, а Миклош орудовал им, как дубинкой. Их с отцом обоих убили. Миклоша истыкали стрелами, отца посекли саблями.

Замолкаю, переживая заново конец моей юности. Саша деликатно молчит, расположившись на полу у кресла.

— Держала голову Миклоша на коленях и плакала. Всем существом поняла, что с того момента, когда увидела его, бросившегося на мою защиту, стала принадлежать ему. Заявка на девушку, подписанная кровью и готовностью за неё умереть, не отменяема. Предложение руки и сердца — вот что это было. Предложение в такой форме невозможно отвергнуть. На моих коленях покоился мой любимый и несостоявшийся муж…

Немного жду, загоняя назад подступающие слёзы. Разбередила старую рану Катрины.

— Я смыла с него кровь своими слезами. Вода мне не понадобилась.

Всё-таки пришлось вытирать глаза. Беру поданный Сашкой платок. Только после использования спохватываюсь: он же Сашкин! Нет, вроде чистый.

Рассказываю дальше:

— После похорон остались с мамой одни. Она выставила кузню и дом на продажу. Лично я могла ещё коня подковать или какую-то мелочь сделать, но не более. Дальше началась война, мама перебралась к моей сестре Елене, а я пропала.

На вопросительный взгляд поясняю:

— Как обычная сельская девчонка пропала. Как ни старалась не попадаться на глаза военным отрядам или бандам, всё равно пришлось в лес удирать. Там меня и подобрали люди командора Грема, одного из воевод господаря Влада.

— Завидую этому парню, — вдруг серьёзно заявляет Саша.

Кому? Изумлённо на него вытаращиваюсь.

— Я бы тоже хотел, чтобы ты меня так оплакивала. Ну, если что…

Меня мягко и сильно толкает прямо в сердце. В груди разливается что-то тёплое и сладкое. Саша выражает решимость поставить на карту свою жизнь в мою защиту? Да, всего лишь на словах. Но я же не буду проверять его реальным риском для жизни. Только второго убитого верного поклонника мне и не хватало.

Ладно, пора домой. Иду прощаться с Кариной.

На пути в прихожую меня останавливает вопрос Вадима Петровича:

— Даночка, почему такая грустная? — и смотрит с подозрением на Сашку.

Приятно, когда тебя защищают, но раздражает, если неуместно.

— Вадим Петрович, — говорю наставительно, влезая в подставляемую Сашкой дублёнку, — девушки моего возраста в принципе эмоционально нестабильны. Не могу я быть весёлой круглые сутки.

Чуть позже добавляю:

— И на Сашу так не надо смотреть. Саш, помоги сапоги надеть.

Сам ведь ни за что не догадается, охламон! Но бросается с греющей сердце радостью, хоть и неуклюже. При виде этой картины Вадим Петрович окончательно успокаивается.

По дороге домой прокручиваю в голове мысли. Разные, но все вокруг Сашки. По поводу своего похищения подробностями не интересовалась, близкие сами всё вывалили. И постоянно слышала: Пистимеев то, Пистимеев сё. С тех пор он меня одну никогда не оставляет.

Вытащил нас с Викой с этими дифференциалами и загогулистыми интегралами. Он не может угрожающе размахивать бревном, как Миклош, зато для сельского парня мои нынешние затруднения далеко за пределами возможностей. Он и слов-то таких никогда не слышал.

О том, что без Сашиной помощи меня бы и в лицее не было, тоже надо помнить. Его старания не были определяющими, но в том моём положении даже маленький плюсик имел особую ценность. На тоненькую ниточку я тогда проскочила.

В глазах его увидела: он не врёт, он на самом деле позавидовал Миклошу. Иррациональное чувство, так любовь вообще вне рационального.

О самом главном даре Саши никогда не забуду. Его легко не заметить или недооценить со стороны, но для меня очень важно. Он не побрезговал мной после того, как меня лапал и чуть не трахнул маньяк Прохоров. Физически я оправилась легко, хоть и пришлось в больничке отлёживаться, а вот психологическую травму снял именно Саша. Он сам не понимает, хотя я ему говорила. Важности всё равно не понимает.

— Я тут подумал, — Сашка помогает выйти из такси, — надо до двери тебя доводить.

Консьерж, видеонаблюдение… но он прав, есть слепые зоны. Взять тот же лифт, хотя я им редко пользуюсь.

— Погоди, мне кое-что сказать тебе надо, — Саша увлекает меня в самую первую слепую зону.

Небольшой закуток слева от двери: когда она открывается, то загораживает нас. Входящему, особенно днём,