Не та героиня этой дорамы - Дада Смехова

Нам сейчас главное — успокоить его и направить кнужноймысли.

Я даже похлопала его по ладони, как настоящий полевой психолог.

Типа: всё, малыш, всё будет хорошо.

Он смотрел на наши руки… и потом накрыл мою ладонь своей.

Наклонился.

И шепнул, с едва заметной усмешкой:

— Кажется, я её УЖЕ… разлюбил.

Глава 24

— Кажется, я её уже… разлюбил.

Я замерла, уставившись на наши руки так, решая не ослышалась ли я.

Так просто?

И всё?

И где же обещанные годы терапии, слёзы, проживание травм, работа с внутренним ребёнком, медитации, мантры, дневники благодарности?

Кажется я поняла!!!.

Главное —душевный подход, ну конечно.

Вернусь домой — пойду на курсы психологов.

Хотя… в нашем мире так быстро лечить вообще-то не принято.

Невыгодно.

Пожизненная терапия должна же кормить специалистов.

А тут — бах — и готово.

Не модель, а катастрофа для рынка услуг.

Я медленно подняла голову, пытаясь понять:

он это сказал, потому что правда так думает, или потому что хочет, чтобы я отстала?

Чтоб я не лезла в дела, где не должна быть?

Или… чтобы перевести фокус с того, что он увидел в той комнате?

Но сейчас главное — он действительно переключился.

И это уже победа.

Он улыбался.

И у него была удивительная улыбка — она полностью меняла его лицо, сглаживала резкость линий, делала его каким-то … почти мальчишкой.

Интересно, сколько ему вообще лет?

Иногда кажется — двадцать.

Иногда — сто двадцать.

Хотя и без улыбки он выглядел не менее экзотично.

То серьёзный, будто несёт на себе всю тяжесть мира.

То задумчивый, как человек, который слышит больше, чем говорит.

А иногда — опасный, даже хищный, особенно с этим разрезом глаз, который мог быть и мягким, и пугающе внимательным в зависимости от того, куда именно он смотрел.

Но я, честно говоря, не очень разбираюсь в аристократических азиатских лицах — у них эмоции где-то глубже, чем на поверхности.

И угадать, что он действительно чувствует, — задача со звёздочкой.

Но сейчас…

Сейчас он выглядел спокойным.

Он медленно окинул меня взглядом — вдумчивым, внимательным, таким, будто оценивал обстановку перед началом сложной операции. Потом протянул руки к моему поясу, чуть наклонил голову и спросил:

— Я поправлю, — тихо сказал.

Ещё один короткий взгляд, будто проверял, не укушу ли.

— Можно?

Я опустила взгляд. Пояс…пояс жил своей жизнью. Он благополучно уполз с талии куда-то ниже, держась исключительно на надежде и моей мечте о приличном виде, полы кафтана держались на честном слове и силе притяжения, а вырез… ну, вырез был шикарный, ничего не скажешь.

И судя по тому, как четвертый на секунду завис, он это тоже оценил.

— Можно, — сказала я, с вызывающей улыбкой. Ну а почему бы и нет? Такие моменты надо проживать с удовольствием.

Он ощутимо дёрнулся, и убрал руки — будто понял, что ещё чуть-чуть, и он окажется в ситуации, где инициатором будет уже не он.

— Поправь пояс, — сказал он твёрже и даже шаг назад сделал.

Интересно.

Это что сейчас было?

Стратегический отход? Переоценка рисков? Паника?

Хорошо … подумаем потом.

Я ухватилась за пояс, попыталась стянуть его — но он был жёсткий, широкий, и вёл себя так, будто я пытаюсь согнуть балку от моста.

Толстый.

Несгибаемый.

Как характер некоторых местных принцев.

Не поддавался.

Вообще.

Четвёртый понаблюдал пару секунд, затем тихо выдохнул — с той интонацией, с которой люди говорят «ладно, отойди, сам сделаю» — и шагнул ко мне.

Двумя пальцами, аккуратно, почти не касаясь меня, взял пояс, второй рукой затянул — раз! — и я вдруг стала на пять сантиметров выше и на один вдох короче.

Конец пояса ловко заправил за спину.

Удовлетворенно кивнул, затем лёгким движением одёрнул полы кафтана — и он вдруг сел почти идеально.

Ну… если не считать длины, которую скорректировать можно только одним способом:

поставить меня на стульчик.

Как новогоднюю ёлочку.

Он полюбовался результатом своей работы, а я почувствовала себя в панцире — дышать сложно, согнуться невозможно, всё зафиксировано так крепко, что я могла бы спокойно участвовать в реконструкции средневековых боёв.

Ну ладно. Главное, что это великолепие хотя бы не свалится с меня в ближайшие пять минут. Уже успех.

Он выглянул в проём, проверил обстановку, потом посмотрел на меня и коротко кивнул: выходим.

Я попыталась сделать первый шаг и сразу поняла, что превратилась в ржавого робота, которому забыли смазать суставы.

Принц уже вышел и шёл вперёд быстро и уверенно, как человек, у которого в жизни никогда не было проблемы подола длиной в три километра.

А я?

Я пыталась его догнать, но разогнаться просто не могла — я банально не понимала, как ставить ноги, чтобы не наступить на ткань и не поцеловать пол всем своим героическим лицом.

Он оглянулся, увидел мою отчаянную походку и тяжело вздохнул.

Опять.

(Кажется, у него будет целое собрание вздохов «специально для меня».)

Он шагнул назад, схватил меня за запястье и резко ускорил моё движение — примерно в восемь раз.

Я побежала… ну, «побежала» — это громко сказано.

Скорее, ковыляла, как пингвин, который пытается адаптироваться к новой модели лап.

Причём разрезы в кафтане теперь оказались спереди — спасибо жёсткой фиксации — и я судорожно пыталась попасть ногами вправильныещели, чтобы не улететь.

Широко расставив ноги, как утка, я спешно семенила за ним, стараясь удерживать подол между ними, чтобы не наступить на ткань и не рухнуть.

Мыдобежалидо нужного места — точнее, я бежала, а он шёл широкими уверенными шагами.

И в следующую секунду он резко остановился.

Я, естественно, впечаталась в него всем корпусом.

И да.

Конечно.

Ещё один его обречённый вздох.

Я оглянулась.

До двери — всего пару шагов.

До вешалки с моей одеждой, которая сейчас трагично лежала на полу, — метра три.

Но добраться до неё — отдельный квест, потому что она была между нами и первым принцем с Лизкой.

Они замерли, едва мы приблизились.

Я подозрительно прищурилась, оценивая обстановку:

что он там задумал?

Не навредит ли Лизке?