Шайтан Иван 12 - Эдуард Тен

Зимний дворец. Покои императрицы.

Императрица Александра Фёдоровна сидела у окна с книгой в руках, но взгляд её был устремлён в окно. В дверь тихо постучали, и на пороге появилась графиня Львова — ближайшая фрейлина её величества.

— Ваше императорское величество, позволите ли войти? — спросила Львова, склонившись в почтительном реверансе.

— Входи, Софья Дмитриевна, — кивнула императрица, откладывая книгу. — Что-то случилось? У тебя встревоженный вид.

Графиня Львова приблизилась и, выдержав паузу, тихо произнесла:

— Ваше величество, я сочла своим долгом доложить вам об одном разговоре, который до меня дошёл. Речь идёт о графине Орловой.

Императрица слегка изменилась в лице, но голос остался ровным:

— Говори, Софья Дмитриевна.

— Если помните, ваше величество, отказ графини Орловой на вашу просьбу прислать её сына Николая для совместных игр с великим князем Михаилом Николаевичем. Тогда, в присутствии нескольких дам, графиня Орлова позволила себе… — фрейлина запнулась, подбирая слова, — весьма неподобающее высказывание. Оно касалось вас, ваше величество, и вашей просьбы.

Императрица нахмурилась, но промолчала, давая фрейлине возможность продолжить.

— Графиня Орлова, — Львова понизила голос почти до шёпота, — заявила во всеуслышание, что не намерена делать из своего сына ни лакея, ни шута.

Повисла тяжёлая тишина. Императрица медленно поднялась с кресла и подошла к окну. Львова замерла, не смея нарушить молчание.

— Лакея и шута… — повторила Александра Фёдоровна с ледяным спокойствием. — Так она сказала?

— Слово в слово, ваше величество. При дамах. При посторонних. Я сочла своим долгом…

— Вы поступили правильно, Софья Дмитриевна, — перебила императрица, не оборачиваясь. — Можете идти.

Львова сделала шаг к двери, но остановилась.

— Ваше величество, быть может, стоит…

— Я сказала — можете идти, — повторила императрица тихо, но с таким холодом в голосе, что фрейлина мгновенно скрылась за дверью.

Александра Фёдоровна осталась одна. Её пальцы, лежавшие на подоконнике, слегка дрожали.

— Лакея и шута… — прошептала она. — Что ж, княгиня, вы сами выбрали свою участь.

Императрица Александра Фёдоровна долго стояла у окна. Слова фрейлины вонзились под сердце — не столько обидой, сколько ледяным презрением.

— Лакея и шута… Она назвала моего сына — великого князя — поводом для унижения своего отпрыска. Чем же мы так провинились перед тобой, Ольга Александровна?

Она прошлась по комнате, машинально поправляя складки платья. Обида переросла в холодную, расчётливую злость. Графиня Орлова долго позволяла себе слишком многое. Пора напомнить ей, где чьё место.

— Велите доложить государю, — сказала она вышедшей из соседней комнаты камер-фрау. — Скажите, что я прошу его зайти ко мне, когда он освободится.

Час спустя в покои императрицы вошёл Николай I. Он был в мундире, при орденах — видимо, только что вернулся с какой-то встречи.

— Ты хотела видеть меня, моя радость? — спросил он, целуя её руку. Но, взглянув в лицо супруги, нахмурился. — Что случилось? Ты чем-то расстроена.

— Присядь, Николай, — Александра Фёдоровна указала на кресло у камина. — Мне нужно сказать тебе нечто неприятное.

Император молча опустился в кресло, ожидая.

— Сегодня ко мне пришла Софья Дмитриевна Львова. Она передала слова, сказанные во всеуслышание графиней Орловой.

Николай Павлович выпрямился.

— Что позволила себе сказать Ольга Александровна?

— Она заявила, — голос императрицы дрогнул, но тут же окреп, — что не намерена делать из своего сына Николая ни лакея, ни шута. В ответ на мою просьбу позволить мальчику играть с нашим Михаилом.

Император побледнел. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла.

— Она так сказала? — переспросил он тихо, но в этом шёпоте слышалась буря.

— Слово в слово, государь. При дамах. При посторонних. — Александра Фёдоровна помолчала. — Я не ищу твоей защиты, Николай, но я хочу знать: до каких пор мы будем терпеть эту женщину? Она давно ведёт себя так, будто мы ей чем-то обязаны. А как она отзывалась о графине Львовой? Об остальных?

— Помню, — глухо сказал император. — Всё помню.

Он поднялся, прошёлся по комнате. Остановился у камина, глядя на пляшущие языки пламени.

— Ты знаешь, чем обязан мне Алексей Федорович. Я помиловал его брата. Он поклялся мне в верности. Но его жена… — Николай повернулся к супруге. — Его жена перешла все границы.

— Я не прошу тебя наказывать графа, — мягко сказала императрица. — Я прошу лишь одного: пусть она знает, что её слова не остались незамеченными. И что отныне её место — не у трона, а у дверей.

Николай Павлович долго молчал. Потом подошёл к жене, взял её руки в свои.

— Ты права, моя радость. — Он поцеловал её ладони. — Я поговорю с Бенкендорфом. Пусть он примет меры. А графиня… пусть живёт в своей Стрельне. Чем дальше от двора — тем лучше.

— Спасибо, — тихо сказала императрица.

— Не благодари, — усмехнулся император, но усмешка вышла невесёлой. — Она даже не представляет, кого она посмела оскорбить.

Он обнял жену и поцеловал в лоб.

— Не волнуйся. Я всё устрою.

Зимний дворец. Кабинет императора.

На следующий день после разговора с супругой Николай Павлович вызвал Бенкендорфа.

Шеф жандармов вошёл бесшумно, как всегда, и замер у порога, ожидая, когда государь заговорит.

— Александр Христофорович, — Николай I не поднял головы от бумаг, но голос его звучал холодно, — что вам известно о графине Орловой?

Бенкендорф выдержал паузу.

— Ольга Александровна — особа весьма влиятельная, ваше величество. Умна, волевая, имеет обширные связи при дворе и за его пределами. — Он помолчал. — В последнее время, впрочем, она позволяет себе некоторые… вольности.

— Какие именно? — император поднял глаза.

— Публичные высказывания, не соответствующие её положению. Негативные отзывы о некоторых приближённых к трону. И, как мне стало известно, — Бенкендорф сделал шаг вперёд, — неуважительные суждения о вашей августейшей супруге.

Николай Павлович резко отложил перо.

Он встал, прошёлся по кабинету. Император остановился напротив Бенкендорфа. — Лакея и шута, Александр Христофорович. Она не намерена делать из своего сына лакея и шута для великого князя Михаила Николаевича.

Бенкендорф побледнел. Даже он, видавший многое, не ожидал такой дерзости.

— Ваше величество, если эти слова действительно были сказаны…

— Были, — отрезал Николай. — При свидетелях. — Он вернулся к столу, сел. — Я не намерен устраивать публичного скандала. Граф Орлов остаётся при