Шайтан Иван 12 - Эдуард Тен

Но тут открылся преподавательский талант есаула Якубова. Начальник штаба оказался не только отличным наездником и рубакой, но и хорошим учителем. Мурат знал не только черкесский, но и аварский, мог изъясняться на чеченском и на татарском — языке крымских татар, который лишь отдалённо напоминал татарский казанцев. Вот таким перцовым миксом приходилось командовать Михаилу Юрьевичу.

Бойцы втягивались в процесс обучения, сотники становились настоящими командирами, которые активно учились вместе со своими подчинёнными. Никто не оспаривал авторитет командира Лермонтова и начальника штаба Якубова, ибо они сразу показали всем, что являются едва ли не лучшими наездниками полка. А показательное выступление Михаила — владение шашкой и стрельба из пистолета — убрали последние сомнения у особо упёртых, считавших, что они хорошо владеют холодным оружием.

Михаил, сам принимавший самое активное участие в обучении бойцов, не уставал повторять, что умение воевать спасает им жизнь, а умение воевать правильно даёт больше шансов выжить в бою. Исподволь внушалось, что они — бойцы особого полка, братья по оружию, и закон «один за всех, и все за одного» стирает все границы — религиозные, традиционные, общинные. Не имеет значения, русский ты, чеченец или другой национальности. Ты вступил в полк — значит, ты наш. По-другому не будет. Или ты принимаешь неписаные законы полка, или уходи, если не приемлешь.

Поначалу многие настороженно относились к тому, что им говорили командиры, но постепенно стена недоверия пала. К тому же многие законы и традиции полка перекликались с традициями и обычаями горских народов: ты — часть сообщества, и его интересы превыше твоих личных.

После месяца интенсивных тренировок не было ни одного случая добровольного ухода из полка. Наоборот, пришлось принять особо упёртых добровольцев, согласных быть поначалу ездовыми и состоять в десятке тыловой службы.

Наступил день принятия присяги. Михаил сам составил короткий текст. На общем построении, в присутствии полкового муллы, на Коране была принята присяга на верность императору России и Горскому туземному полку, бойцами которого они стали. На церемонии присутствовали аварский хан Хайбула, мулла Картаха и несколько старейшин из близлежащих селений.

После принятия присяги последовал небольшой полковой праздник. Бойцы после праздничного ужина от души веселились. Выступление командира и писаря Воробьёва и Азамата, просто поразило всех без исключения. Многие пытались перетанцевать их, но после долгих споров пришли к решению поручить Сане, начальнику штаба есаулу Якубову и нескольким лучшим танцорам полка разработать лезгинку Горского туземного полка. Вечерами все с энтузиазмом придумывали музыку с участием двух гармонистов на горских гармониках и двух лучших барабанщиков. Есаул Якубов занялся подготовкой трёх горнистов и к готовым сигналам добавил свои, полковые.

Полк начал формироваться как полноценная кавалерийская часть. Михаил не переставал буквально с силой насаждать соблюдение санитарных правил при разбивке лагеря и употреблении только кипячёной воды. Если на Кавказе вода была чистой, то в других местах — под большим вопросом.

Продовольствие закупалось у селян за звонкую монету. Михаил формировал полк не только на средства, выделенные Кавказским наместником, но и на деньги, оставленные Петром Алексеевичем. Сделали большой заказ в Пластуновку и в селения Дауда на поставку дроблёнки и сушёного мяса.

— Командир, никак в поход пойдём? — поинтересовался зампотыл Бузыкин.

— Пойдём, Антип Карпович, к бабке не ходи, — усмехнулся Михаил.

— Понял. — Бузыкин кивнул. — Я тут ещё два фургона прикупил, командир. Вот на них и разместим продовольствие. Бойцов приодел — тех, кто совсем в худое был одет. Котелки получили на всех, с обувью вопрос решили. Только ружья у многих дрянь.

— Командир, — вмешался Мурат, — мы же решили, что вооружать будем по казачьему образцу. По пластунской бригаде собрали почти сотню старых ружей пластунского образца. Раздадим по двадцать пять ружей в сотню — лучшим стрелкам. — Он помолчал. — Мне бы одно… Я смотрю, у вас всё своё. У Сани знатный комплект.

— Будет тебе, Мурат, ружьё нового образца, — пообещал Михаил.

Зелимхан Дакаев, сотник третьей чечено-ингушской сотни, сидел у костра в расположении своей сотни. Странные мысли теснились в его голове.

Прошло три месяца с тех пор, как он решился поступить в Горский полк. Это решение тяжело далось Зелимхану. Ему казалось, что этим поступком он предаёт дело, которому отдал пять лет своей жизни, — дело борьбы за независимость горцев Северо-Кавказского имамата, чеченцев и других горских народов. Но неудачная попытка убийства Шайтана Ивана перевернула все его представления о жизни. Отповедь хаджи Расула сорвала с его глаз повязку, с которой Зелимхан жил последние годы. Нет, он видел, он начал понимать, что всё идёт не так, как он представлял своё место среди борцов за правое дело.

Особенно его поразил поступок Аслана, который остался верен своему господину даже после его смерти. Он готов был умереть за него, хотя мог спокойно оставить тело и спастись достойным образом. Что это было — личная преданность Шайтану Ивану или верность тому, за что он боролся против непримиримых?

Обучаясь со своей сотней военному делу так, как положено в армии, Зелимхан стал понимать, насколько слаба и бессильна даже храбрая и стойкая армия горцев. В конечном итоге их ждёт поражение. Хаджи Расул прав: что такое свобода? От чего свобода? Освобождаясь от одного, попадаешь в зависимость к другому. Мы живём среди людей, среди других народов, других государств. Мы всегда зависимы от кого-то. Нам остаётся только быть с теми, кто уважает наши обычаи, веру и нас самих. Или нас заставляют склонить голову те, кто сильнее. По-другому жить не получится.

Зелимхан сделал свой выбор. А какой он — покажет жизнь.

Глава 26

Зимний дворец. Кабинет императора.

Граф Алексей Фёдорович Орлов вошёл в кабинет с непроницаемым лицом, но император, знавший его много лет, без труда различил за этой маской тревогу.

— Ваше императорское величество, — Орлов склонился в почтительном поклоне. — Осмелюсь просить вашего позволения говорить о деле, которое тяжким камнем лежит на моём сердце.

— Говорите, Алексей Фёдорович, — Николай Павлович отложил перо и откинулся в кресле. — Я слушаю.

— Государь, речь идёт о моей супруге, Ольге Александровне. — Граф поднял глаза на императора. — Она провинилась перед вами и перед её величеством. Её слова были легкомысленны и непростительны. Но я, как муж, как человек, обязанный вам верностью по гроб жизни, осмеливаюсь просить