Шайтан Иван 12 - Эдуард Тен

своих должностях. Но графиня… пусть удалится в Стрельню. На время. Скажем, «по состоянию здоровья». И передайте ей, что отныне её появления при дворе нежелательны. До особого распоряжения.

— Слушаюсь, ваше величество, — Бенкендорф склонил голову. — Всё будет исполнено.

— И ещё, Александр Христофорович. — Голос императора стал тише, но оттого не менее опасен. — Присмотрите за ней. Мне нужны сведения о всех её контактах. Кто бывает в Стрельне, с кем переписывается. Если она позволит себе что-то ещё… — Он не закончил, но Бенкендорф понял.

— Воля вашего величества будет исполнена.

— Ступайте.

Стрельня. Усадьба графа Орлова. Два дня спустя.

Графиня Орлова сидела в гостиной, разбирая утреннюю почту. Настроение было превосходным — портрет удался на славу, Козрое Дузи обещал закончить его через неделю.

В дверь постучали, и вошёл дворецкий с серебряным подносом.

— Ваше сиятельство, прибыл нарочный из Петербурга. Просили передать срочно.

— Читайте, — лениво бросила графиня.

Дворецкий развернул пакет, пробежал глазами текст и вдруг побледнел.

— Ваше сиятельство… я не смею…

Ольга Александровна подняла голову, заметив его смятение.

— Дайте сюда.

Она выхватила бумагу, прочла. Лицо её застыло, потом медленно наливалось краской.

— Это всё? — спросила она ледяным тоном.

— Так точно, ваше сиятельство. Более ничего.

— Ступайте.

Дворецкий исчез мгновенно.

Графиня осталась одна. Бумага дрожала в её руках.

«Высочайшее повеление: графине Орловой временно воздержаться от посещения двора по состоянию здоровья. До особого распоряжения».

Ни подписи. Ни печати. Только сухая казённая фраза.

— Вот как… — прошептала она.

Она хотела разорвать бумагу, но сдержалась. Аккуратно сложила, положила на столик.

— Хорошо, — сказала она уже спокойно, но глаза её горели холодным огнём. — Поиграем в вашу игру, ваше величество. Посмотрим, кто устанет первым.

Она позвонила в колокольчик. Вошёл дворецкий.

— Передайте графу, что я жду его к обеду. И велите заложить карету — завтра утром я еду в город.

— Но, ваше сиятельство, повеление…

— Я сказала — в город, — отрезала графиня. — По личным делам. Дворца я не посещаю. Или вы хотите учить меня, как исполнять высочайшие повеления?

Дворецкий поклонился и вышел.

— Я сказала правду, и за эту правду меня наказывают. Что ж, тем хуже для них.

Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой.

— Посмотрим, Александра Фёдоровна, кто будет смеяться последним.

Граф Алексей Фёдорович Орлов вошёл в гостиную стремительно, не снимая шинели. Он только что вернулся из Петербурга, где ему передали содержание высочайшего повеления — неофициально. Лицо его было мрачнее тучи.

Ольга Александровна стояла у камина, держа в руках уже остывшую чашку чая. Увидев мужа, она медленно поставила её на каминную полку.

— Ты уже знаешь? — спросила она спокойно, но в глазах застыла настороженность.

— Знаю, — глухо ответил Орлов, сбрасывая шинель на ближайший стул. — Весь Петербург уже знает. — Он подошёл к жене вплотную. — Ольга, что ты наделала?

— Я сказала правду, — графиня не отвела взгляда. — Вслух. При свидетелях. Правду, о которой все молчат, но думают.

— Правду⁈ — граф повысил голос, но тут же осёкся, бросил взгляд на дверь. — О какой правде ты говоришь? О том, что сына императрицы назвали… — Он не договорил.

— Да, я это сказала. И не отрекаюсь. Ты сам знаешь, Алексей: наша семья — не прислуга при дворе. Николай наш единственный сын и я не желаю чтобы он был игрушкой для великого князя.

— Игрушкой? — Орлов усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ольга, речь шла о детских играх! О том, чтобы мальчики росли вместе, дружили! А ты из этого сделала…

— Что сделала? — графиня вдруг повысила голос. — Я защитила честь своей семьи. Своей крови. Я не позволю, чтобы моего сына воспитывали как шута при дворе!

Граф отвернулся.

— Ты понимаешь, что теперь… — Сказал он тихо. — Меня не тронут. Я дал клятву императору, и он её помнит. Но ты… — он обернулся, — ты теперь persona non grata. До особого распоряжения. Это значит — навсегда.

— Ничего не навсегда, — отрезала графиня. — Времена меняются, Алексей. Император не вечен, а императрица… у неё короткая память на благодеяния, но долгая на обиды.

— Ты говоришь опасные вещи, — тихо сказал Орлов.

— Я говорю то, что думаю, — ответила она. — Этого мне никто не запретит. Даже они.

Граф долго молчал. Потом подошёл к жене, взял её за руку.

— Ольга, я люблю тебя. Ты это знаешь. Но иногда твоя прямота… — он вздохнул, — она нам дорого обходится.

— Я не умею по-другому, — она высвободила руку. — И не научусь.

Орлов помолчал, затем произнёс:

— Завтра я буду просить аудиенции у императора. Попробую смягчить его гнев.

— Не надо, — графиня покачала головой. — Не унижайся. Он принял решение — значит, так тому и быть. Мы переждём. Свет не без добрых людей.

— Ты надеешься на кого-то?

— Я всегда надеюсь только на себя, — усмехнулась графиня. — А теперь ступай, Алексей. Мне нужно подумать.

Граф хотел сказать что-то ещё, но махнул рукой и вышел.

Ольга Александровна осталась одна. Она подошла к зеркалу, посмотрела на своё отражение.

— Что же, — произнесла она негромко, — поиграем, ваше величество. Посмотрим, чья возьмёт. Никто не вечен и ничто не вечно.

Глава 25

Окрестности Картаха. Столица аварского хана Хайбулы.

Командир формируемого Горского туземного полка Лермонтов Михаил Юрьевич сидел в штабной палатке с полковым писарем, младшим урядником Воробьёвым Александром — в недавнем прошлом Санькой Малым.

— Что там у нас на сегодня, Саня?

— Так ничего хорошего, — вздохнул писарь. — Народ валит как дурной. В первой черкесской сотне у Азамата уже давно сотню набрали, а народ всё идёт, ругаются, требуют зачисления. У аварцев то же самое. Но хуже всего в чеченской и татарской сотнях. Там народ сидит и не расходится. Зелимхан их и уговаривал, и грозился — а им всё нипочём. Говорят: не уйдём, пока не возьмёте в полк. С ними мулла хаджи Усман говорил — да всё без толку.

В палатку вошёл офицер в форме драгунского штабс-ротмистра.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие, штабс-ротмистр Якубов. Представляюсь по случаю назначения на должность начальника штаба Горского туземного полка.

Лермонтов внимательно посмотрел на своего