Я — эмпат - Алёна Шахнина

Я сделала еще шаг вперед, напрягая руку для удара. А потом услышала тихое:

— Это не ты… Ты не убийца.

Он взял меня за руку, в которой я держала нож и крепко сжал ее.

— Чувствуешь?

Я не хотела его слушать и видеть, ярость убивала во мне все воспоминания и чувства, заставляя только ненавидеть. Попыталась выдернуть руку, но он сильно сжимал мое запястье.

— Ты можешь справиться с этим, — снова тихо сказал он. — Посмотри на меня и чувствуй.

Он взял мое лицо второй рукой и заставил посмотреть на него. Против воли взгляд уперся в его глаза, и я почувствовала. Его спокойствие мягкой волной легло на мое сознание, заставляя отступить ярость и гнев. Я закрыла глаза, сильнее прижимая лицо к его теплой руке и мысленно пропуская через себя остатки эмоций, представляя их водой, уходящей через стопы в землю.

Мышцы расслабились, я разжала руку, и нож со звоном упал на пол. Открыв глаза, я увидела хмурое, напряженное лицо Сергея. Он еще держал меня и почти не дышал. Я слегка кивнула, давая понять, что в порядке.

— Ладно, а если мы сделаем наоборот? — услышала я голос Павла где-то за спиной.

Сергей вздрогнул, и его лицо резко поменялось. Рука, державшая мое запястье, сжалась сильнее, до хруста в кости. Я вскрикнула от боли и посмотрела на него. Но кулак его второй руки уже летел мне в лицо. Боль оказалась резкой, сильной, отрезвляющей. Я упала на пол, прижимая ладонь к горящей скуле. Морозов тут же подхватил меня, поставил на ноги и прижал к столу, хватаясь за мою футболку и замахиваясь снова.

Я не отпрянула, не зажмурилась. Я подняла на него взгляд, вглядываясь в его глаза и положила дрожащую ладонь на грудь, туда, где хранились самые теплые эмоции. И я почувствовала, что сквозь ярость пробивается что-то светлое, как солнышко в пасмурную погоду. Он застыл с занесенным кулаком, а я продолжала держать ладонь, усиливая его настоящие эмоции. Его тяжелое дыхание говорило громче любых слов — он был в ярости, но пытался бороться. Человеческая часть его сознания вырывалась наружу, и в этот момент я поняла, что он не был черствым. Он был закрытым. Не имея дар эмпата, он поставил барьер, чтобы не чувствовать. Он был таким же травмированным человеком, как и я. И таким же одиноким. Страх одиночества пронзил меня, но я снова мысленно отправила его вниз.

— Ты не один, — тихо сказала я.

Он смотрел на меня безумными глазами, а потом они начали меняться. Сначала появилась ясность, потом осознание.

— Боже, что я наделал, — прошептал он, опуская руку и мою футболку.

Я облегченно выдохнула, вытирая рукой кровь и слезы с лица.

— Слушайте, ну это вообще не по плану! — недовольно воскликнул Павел, возникая рядом с нами. — Ладно, поступим иначе.

Он снова исчез, потом резко появился возле ножа, подхватывая его с пола, и снова исчез. Мы обернулись в поисках Павла, и он появился возле Морозова, подставляя нож к его горлу. Я замерла, поднимая руки.

— Стой! — крикнула я. — Отпусти его! Я пойду с тобой, сделаю все, что ты скажешь!

— Он не должен остаться в живых! — прошипел Павел, прижимая лезвие так сильно, что на коже образовалась капелька крови.

— Нет! Подожди!

Я схватила листок и ручку, и начала быстро писать:

«Я, Воронова Ольга Павловна, 1994 года рождения, признаюсь в том, что была соучастником Дмитрова Павла в преступлениях, совершаемых им. Действовала по личной инициативе, без принуждения. Нахожусь в твердом уме и здравой памяти. Признаюсь, потому что совесть замучала»

Поставила внизу подпись и дату. Схватила листок и сунула в лицо Павлу.

— Мое признание. Ты хотел, чтобы я стала обвиняемой? Пожалуйста!

Павел хмыкнул.

— За дурака меня держишь⁈ Думаешь, он пойдет на это? Понесет этот вшивый листок в полицию?

— Да, понесет, — спокойно ответила я. — Потому что это его шанс освободить невиновных, повесив всю вину на тебя. И шанс восстановить свою репутацию.

Павел молчал, обдумывая.

— Нет, — прошипел Сергей, — ты не пойдешь с ним!

Тут Павел резко исчез и появился рядом со мной, хватая меня за руку. И едва Морозов шагнул в нашу сторону, воздух передо мной сомкнулся, и мир исчез перед глазами.

31

Мы оказались в каком-то заброшенном здании на втором этаже. Вместо пола — зияющая дыра с остатками деревянных перекрытий, покрытых мхом и ветвями диких кустарников. Голова кружилась от переноса и, чтобы не упасть, я вжалась в кирпичную стену, находясь на маленьком островке еще целого пола.

— И что дальше? — спросила я, сползая по стенке на грязный, холодный пол и обхватывая колени руками.

— Дальше мы с тобой пойдем собирать простые человеческие эмоции. Как ты уже умеешь, — спокойно пояснил Павел.

— Я не понимаю, — тихо сказала я, — почему тебя видят люди? И почему ты можешь появляться днем?

— Люди могут видеть тихих, если тихие это позволяют. И в любое время суток. Ты сама придумала, что они могут появляться только ночью.

Я мысленно разозлись на Тихона. Мог бы и сказать об этом!

— Дневник Ивана — тоже твоя работа?

— Ага, — кивнул он, — Ложный след на тихих.

— Откуда ты знал, что я пойду туда?

Он подошел ближе, заставив меня еще больше вжаться в жесткую стену.

— Я же тихий, я наблюдал за тобой, за твоим расследованием.

— Почему не забрал документы из дома сам? Зачем меня отправил? — спросила я, поднимая на него взгляд.

— Хотел для полиции еще одну зацепку кинуть, но ты поступила очень умно, не оставляя отпечатки. А вот с кофтой ты, конечно, сглупила.

Он сел рядом со мной, почти прижимаясь к моей руке.

— Они забрали у меня возможность чувствовать, — с ноткой грусти сказал он. — А это было так важно для меня. Так классно чувствовать, быть живым. А сейчас я пустой, абсолютно. Лишь частично спасаюсь жалкими эмоциями людей.

Он почти разжалобил меня. И если бы не сковывающий страх от его присутствия и места, в котором мы находились, может я бы и прониклась его чувствами.

— Голоса в голове — это тоже твоя работа? — спросила я, пытаясь отодвинуться от него.

— Нет, — он покачал головой, — это эмоции, которые ты копишь.

— И как их заткнуть?

— Их не надо затыкать, их надо слушать. Послушай, что говорят и они замолчат.

— Ты специально учил меня копить эмоции, а не пропускать через