Стрелец и корсар - Даниил Сергеевич Калинин

про Алексея Адашева? Нам было велено проследить за тобой, да выяснить — почему ты с Наливайки возвращаешься то пьяным до безобразия, то практически трезвым… А теперь, вестимо, общаться ты будешь с царскими катами. И бумажки твои мы снесем дьякам посольского приказа, разумеющих по латыни.

Гримаса злобного раздражения на мгновение исказила лицо ляха — в то время как Бомелий весь аж сжался, и глаза его округлились от ужаса. Сергий сразу уловил, что лекарь боится куда явнее — и решил колоть именно немца:

— Я скажу сразу, хлопцы. Один из вас помрет прямо здесь и сейчас. У другого же есть небольшой шанс… Может быть, я даже придержу при себе твои бумаги, лекарь.

— Он-ни н-не м-м-мои…

— Его, его. Я немецкого языка не разумею, пан, я занимаюсь лишь пересылкой писем в Европу. Моих посыльных вы перебили… Но я не обижаюсь на вас, ясновельможные панове — раз вы на государевой службе вели сыск. Позвольте мне лишь забрать мои вещи и серебро… Хотя бы часть серебра на подорожные расходы. Все остальное — что занес мне сей преступник за пересылку писем — вы можете забрать себе.

Лях заговорил первым — спокойно, уверенно, толково. Может статься, действительно отвечает лишь за пересылку писем? Хотя что это за почта такая, о которой государю ничего не известно… Одно было примечательно — когда «почтарь» заговорил, лекарь вновь поменялся в лице и как кажется, стал еще бледнее. Слова словно замерли на его губах, так и не сумев сорваться с них… Боится Бомелий этого ляха, еще как боится!

Нет, не чисто тут дело. Совсем не чисто…

— Слушай, Сергий. А спроси-ка ты ляха, чем таким клинок его был испачкан, а? Он меня им едва ведь по руке не полоснул — да вовремя я его выбил…

Евстафий протянул Гольтяеву кинжал в ножнах — и когда голова оголил клинок, то в свете факела действительно разглядел на лезвии следы какой-то резко пахнущей, густой жидкости вроде масла. После чего, недолго думая, показал его почтарю:

— Это что такое?

Стоит отдать ляху должное — он старается держаться независимо, словно ни в чем не бывало. И все же ответил чересчур равнодушно — как-то показательно что ли…

— Не знаю. Наверное, яблоко им резал. Сок на лезвие остался.

— Так… Стало быть, если я тебе по ноге им сейчас полосну — неглубоко, всего кожу поцарапаю, то ничего страшного и не случится?

Сергий потянулся трофейным клинком к ноге ляха — и тот наконец-то проявил истинные чувства: лицо исказилось от ненависти и страха, а ногу «почтарь» поспешил отдернуть назад.

— А ты, Бомелий — знаешь, что это такое на лезвии? Может, тебя им царапнуть, а?

— Нет! Не-е-ет!!! Это яд! Это наверняка яд иезуита!

Вот оно! В точку! Эх, как же прав был Микитка…

— Говори!

— Я…

— Заткнись! Они тебе ничего не сделают, не посмеют! Это не царские каты, это…

Крик почтаря оборвал удар собственного кинжала, вошедшего в живот по самую рукоять; Бомелий вздрогнул от ужаса — в то время как у раненого ляха изо рта вдруг густо повалила пена. Еще удар сердца — и почтарь забился в таких страшных конвульсиях, что веревки на руках его едва не лопнули… Зябко повел плечами Евстафий при мысли о том, что яд на лезвие трофейного кинжала мог попасть в его рану — в то время как Сергий обернулся к Бомелию:

— А теперь говори все, без утайки. Я ведь ежели что, прямо здесь тебя и кончу — а бумаги после снесу в посольский приказ, на том и дело с концом… Ну, что в письмах, кому писал⁈

— П-польским м-магнатам… И свейскому крулю.

— Так… И что же ты писал?

Лекарь замолчал, затравленно смотря на Сергия — на что последний мягко потянул из поясных ножен собственный кинжал:

— Веришь или нет, но если пырнуть им в твой живот, то загнешься ты столь же быстро, что и твой почтарь иезуит…

— Я…

Бомелий прервался на полуслове, облизнув внезапно пересохшие губы, после чего продолжил:

— Я писал все, что требовали иезуиты. Писал о царском войске, о военных планах… О перемещениях государя. О том, кто близок ему, и против кого он настроен… Поймите! Они заставили меня! Они бы отравили меня самого, если бы я не исполнял их приказы!!!

Елисея откровенно затрясло от страха, шока, безысходности; он сорвался в истерику — но Сергий эту истерику оборвал еще одной звучной затрещиной:

— Успокойся. А то дрожишь, словно девка в брачную ночь… Ты еще можешь спастись. Но рассказать придется все, без утайки.

Что же, Бомелий, хныча словно баба, начал рассказывать… Действительно все рассказывать.

О полуголодном детстве — и одновременно с тем страстной тягой к знаниям, к устройству человеческого тела, к медицине. Про учебу в англицком городе Кембридже, где ему стало не хватать денег — и он начал практиковать медицину, не завершив обучения… За что и был посажен в тюрьму.

Как после тюрьмы узнал о русском посольстве, что искало опытного медика — и как он сумел ужом ввертеться в доверие к голове посольства, Андрею Совину. Как позже завоевывал расположение государя льстивыми речами… И всем, что от него потребуется — в частности, варением ядов.

Куда они шли и кого травили, Елисей не знал — вернее сказать, боялся признаваться, и Сергий это видел. Но покуда голова счел возможным дать лекарю выговориться… И лекарь, наконец, дошел до момента, когда его с потрохами «купили» иезуиты:

— У меня в Везеле осталась жена, дети… Я отправлял им большую часть своего состояния! Но иезуиты пронюхали про то. Они подсели ко мне в Наливайке, напоили — а после, когда я явился к ним домой, открыли свою личину и пообещали убить детей и жену, если я откажусь им служить!

— Зато если согласишься, обещали ведь и щедрое вознаграждение — не так ли?

Лекарь в очередной раз мертвенно побледнел — но потом все-таки нашел в себе силы кивнуть… После чего вдруг заговорил жарко-жарко:

— Послушайте, я не тратил серебро иезуитов. И не только серебро, но и звонкое золото! Отпустите меня, уберите бумаги — и я клянусь, клянусь, что отдам вам все это богатство! После чего покину Московию — я обещаю, обещаю, что сделаю это… Мне слишком страшно, поймите! С одной стороны отравленные кинжалы иезуитов, с другой — царская дыба!