Стрелец и корсар - Даниил Сергеевич Калинин

выпустят на свободу! Да сам Елисей уедет из Москвы — и дело тут даже не в данном лекарю слове. Просто еще неизвестно, что лекарь скажет на дыбе — и не попробует ли в отместку вновь оболгать князя.

…Страх смерти — штука довольно серьезная. Особенно, если у этого страха есть веские основания в лице не самых дружелюбных русских ратников. Без всякого трепета казнящих грозных иезуитов их собственным отравленным оружием…

Через два дня прошел слушок, что князь Голицын был заключен под стражу. Неизвестно, правда, как Бомелий сумел выкрутиться, чтобы затеявший с Воротынским тяжбу воевода не озвучил на дыбе его собственное имя — видимо, предсказал государю эти слова, перевесив именно на Голицына всю ответственность… Мол, клеветник и завистник убедил близкого к государю человека, что Воротынский виновен — да хочет царю изменить. А с ним и Одоевский, и Морозов… И что Никита Романович никакого греха перед государем не имеет, от с сестры своей Евдокии об измене Старицкого ничего не знал.

Неизвестно правда, как Бомелий сумел объяснить государю свое прозрение — но жажда жизни в этом человеке явно активизировала умственные способности. Вон, как сумел Елисей точно подметить из речи Сергия, что главным для него было спасение Воротынского… И последний действительно покинул темницу спустя еще сутки.

Гольтяев лишь издали увидел Михаила Ивановича. И хотя в темнице князя вестимо-то потрепали, выглядел он пусть и усталым — но не сломленным. Ни физически сломленным, ни духовно… Собственно говоря, в тот же день воевода отправился обратно в Серпухов, сторожить от татар Берег.

Самый опытный и храбрый царский воевода, с коим из ныне живущих может потягаться лишь Дмитрий Хворостинин. Вот только последний не знатного рода — в то время как мало кто может местничать с Воротынским, отказавшись служить под его началом!

Наконец, в конце седьмицы «пропал» и Бомелий, после очередного заезда в Наливайку утонувший в Москве-реке — все, как и описал ему в свое время Сергий. Ну, злата и серебра лекарю наверняка хватило, чтобы и «очевидцев» своей гибели подкупить, и лошадей справить в дорогу.

А Сергия… Сергия государь призвал к себе по истечению еще пяти дней — сразу после того, как стрельцы под его началом провели показательные учения, под бой барабанов! На что донельзя довольный своими ратниками Иоанн Васильевич даровал Гольтяеву еще одно поместье в порубежье — и дозволил выбрать на свое усмотрение два из шести приказов для похода на Крым.

Похода на стругах, совместного с донскими казаками и черкасами из числа тех, кто явно видел в татарах и турках общего врага… Все, как некогда и изложил в своей челобитной Микита — подав ее, впрочем, от лица Даниила Черкашенина для большего веса.

Сергий подготовил приказы к походу всего за три дня — дав время ратникам попрощаться с родными, исповедаться и причаститься перед будущими схватками с крымчаками. Кроме того, за эти дни был собран большой государев обоз с хлебным, пороховым и денежным жалованием для донских казаков — а также запас провизии, огненного зелья и свинцовых пуль для самих стрельцов… И, наконец, голова передал челобитную (пусть и не подписал ее) на Бомелия, да письма иезуитов через верных людей — в надежде, что государь сделает правильные выводы на счет англицких немцев.

Самого же Гольтяева теперь ждала привычная ему, ратная стезя…

Глава 18

Крым… Как много боли и страданий русских людей заключены в этом слове! Как много слез пролито русскими полоняницами по дороге в магометанское рабство… Тысячи, а то и десятки тысяч русских пленников навсегда пропадали с каждым набегом крымских ханов или царевичей, да ближайших к хану мурз.

При условии, конечно, что татары успевали довести полон до Крыма… Оторвавшись от настигающих их летучих отрядов детей боярских, да избежав засады донских казаков.

Самые красивые девушки и женщины пополняли турецкие гаремы, бабы попроще становились татарскими невольницами и рожали тумов — будущих нукеров крымских ханов, в чьих жилах текла также и славянская кровь… Непосильный труд и жестокое отношение басурман-господ быстро старило этих невольниц — и они угасали одна за другой. Татары же их совершенно не жалели — ведь в новом походе они добудут новых ясырок!

Незавидной была участь и мужиков; большинство их пахали земли для татар или занимались ремеслами, если были им обучены. Самые непокорные же и боевитые отправлялись прямиком на галеры, где жизни им отводилось два-три года в лучшем случае. Юноши в свою очередь, пополняли корпус турецких янычар — впрочем, мальчиков помоложе нередко ждала участь куда страшнее… Ибо их также могли продать в гаремы — согласно азиатскому обычаю «воспитания» юношей-«бачи».

Набеги татар были регулярны. И московский царь, и литовские государи едва ли не ежегодно отправляли в Крым «подарки» для хана и его приближенных мурз. Но и получив их хан не считал себя обязанным сдерживаться! По крайней мере, если литовцы и русские враждовали — ведь тогда татары сравнивали «подарки», и нападали на того, кто дал меньше… Впрочем, верхушка в лице хана и его приближенных также могла воздержаться от большого, хорошо организованного набега, получив богатые и разнообразные дары.

Однако мурзы и беи поменьше ходили в набеги ежегодно, тревожа русское порубежье или литовскую «украйну», где также живут русины. На Руси последних, правда, чаще именуют черкасами… А ответных ударов крымские татары не очень-то и боялись. Ведь во-первых, узкое горлышко полуострова надежно закупорил Перекоп! Огромный ров, протяженный на без малого десяток верст, соединяет сразу два моря; по валу его высится каменная турецкая стена, а единственный доступный проход защищает одноименная турецкая крепость.

Перекоп стерегут османские янычары и артиллеристы-топчу — и даже если враг явится под стены его с большим войском, он все равно потеряет слишком много времени… Времени, за которое крымский хан успеет собрать степное ополчение.

Но дело ведь не только в укреплениях Перекопа. Дело в огромных расстояниях (от Серпухова до Перекопа без малого полторы тысячи верст!), дело в палящем солнце — и сожженной на пути русского войска степи. Дело в отравленных колодцах и регулярных наскоках на обозы… Дело в том, что даже дети боярские, способные на равных биться со степняками в чистом поле и обученные драться именно по-татарски, все равно не являются степняками. Они не привычны к столь длительным конным переходам, не привычны добывать пропитание в степи загонной охотой. А что уж говорить о русской пехоте? Она будет неминуемо привязана к огромным и медленным обозам —