Стрелец и корсар - Даниил Сергеевич Калинин

— Ну-ну… Скажи-ка, Елисей — а чем ты «лечил» государя? И не давал ли ты ему какого яда?

Последний вопрос, произнесенный головой тихим и вкрадчивым голосом, заставил Бомелия аж подпрыгнуть на соломе — после чего тот, запинаясь, отчаянно заверещал:

— Н-нет! К-конечно же, нет! Я бы не п-посмел, я…

— Но ведь разве твоя семья не в руках иезуитов? И разве ты не был вынужден действовать по их указке?

Англицкий лекарь весь аж посинел от ужаса — и голова понял, что угодил точно в цель.

— Елисей, говори без утайки. Чтобы ты не сделал, государь ведь покуда жив, верно? Значит, если ты и вредил, то только по указке иезуитов — и вредил не сильно… Так? Но говори только правду.

— Я… Я же ведь не первый англицкий лекарь… До меня были Арнольд Линдсей, Элмес, Стэндиш… Царь не доверял свою жизнь русским лекарям после того, как едва не встретился с Богом — еще двадцать лет тому назад. И подозрения его только окрепли после смерти жены его, Анастасия… Он был уверен, что Старицкий и прочие враги его могли бы подкупить их — в то время как англицкие доктора служат, прежде всего, королеве Елизавете, а последняя дружна с Иоанном…

— Так что ты ему давал, Елисей?

Бомелий смог заговорить не сразу — а когда заговорил, то лицо его стало и вовсе бесцветным:

— Я… Я давал все то же, что и мои предшественники. С-сулему… То есть ртуть. В небольших количествах, в составе лекарств она не приводит к смерти — но накапливается в теле, и вызывает сильную раздражительность и подозрительность… Но вы обещали! Если государь узнает это, меня ждет неминуемая казнь!

— Я обещал — и обещание сдержу. Государь не узнает об этом, пока ты ходишь по русской земле… Последний вопрос. То, что заточили в темницу князя Воротынского — твоя вина?

— У Воротынского хватало завистников после его победы… Иеузиты приказали — и мне осталось лишь подтолкнуть к действию пару князей, да нашептать государю пару словечек… Н-но я могу и отговорить Иоанна от неразумных действий в отношении воеводы! Я могу спасти его из застенков!

Вот теперь настал черед Сергия колебаться — и колебаться очень сильно. Это сейчас Елисей готов обделаться от страха — но, оказавшись в царских палатах в Кремле, в окружении царской стражи он разве не обретет былую силу и уверенность в себе?

С другой стороны, ни Гольтяева, ни его стрельцов лекарь не знает. И не узнает, если не высовываться в ближайшее время… А значит, не может осознавать и реальный масштаб исходящей от них угрозы.

— Вот что, лекарь… Мы поступим так. Твои письма останутся при мне — как залог того, что ты выполнишь свои обещания. Первое — князь Воротынский должен покинуть темницу, живым и невредимым. Второе. Клеветников и завистников его ты выставишь перед царем именно клеветниками и завистниками, сумевшими обмануть тебя самого… Пусть даже одного из них, Голицына — затеявшего тяжбу с Воротынским.

Бомелий энергично кивнул — и такое счастье отразилось в глазах его, что Сергий невольно усмехнулся.

— Третье… Ты покинешь Москву в ближайшую седьмицу. Сошлешься на семейные дела в этом, как его…

— Везеле⁈

— Точно. В Везеле… А уже покидаю царство, отпишешь государю о том, что назначаемые ранее лекарства, что давались Иоанну Васильевичу, вредны — ты о том ранее не знал, а как узнал, и покинул Москву в страхе за свою жизнь. Но повинишься, и посоветуешь государю более не доверять немецким лекарям… Это понятно?

— А если Иоанн не отпустит меня за седьмицу?

— Тогда встретив рассвет восьмого дня, заката ты уже не увидишь. Хочешь, беги из столицы — или подговори кого в Наливайке, чтобы представили государю, будто ты пьяным утонул в Москве-реке… Но ежели ты не хочешь, чтобы тело твое действительно в ней всплыло, через седьмицу ты должен покинуть Москву — а до того Михаил Иванович должен вернуться в Серпухов. Как, впрочем, и Никита Одоевский, и боярин Морозов… Такова цена твоей жизни, Елисей. Ты принимаешь условия?

Бомелий столь рьяно замотал головой вверх-вниз, что Гольтяев действительно испугался, что та может отвалиться.

— Д-да-а!!!

— Ну смотри, лекарь… Ежели обманешь — смерть твоя придет в самый неожиданный для тебя миг. Не полагайся на защищенность царских палат — стены Кремля тебя не спасут. Ходи и оборачивайся, наших лиц ты все равно не увидишь… Только потом вдруг почуешь, как этот клинок рвет твою плоть. И это чувство станет последним в твоей жизни.

Сергий без всякой наигранности спрятал собственный кинжал в ножны; последние слова прозвучали веско, без фальши. Ибо голова был совершенно точно уверен в том, что сумеет исполнить обещание… В конце-концов, кого-то из подготовленных им стрельцов государь наверняка оставит в Москве — да ведь целый приказ должен остаться в столице! А уж там возможности наверняка подвернутся… Да и письма — обличающие письма удержат Бомелия на крючке.

— П-понял, п-понял!

— Ваня, верни мешок ему на голову… Да отвезите лекаря поближе к Кремлю — там же неподалеку его и выпустите. Хотя обожди! Скажи-ка, Елисей — а много ли иезуитов сейчас пребывает в Москве?

— Я знал только про Августа и его людей. Думаю, никого больше пока нет — и смена их еще нескоро появится. Разве что… Разве что кто-то из иезуитов отправился с папским золотом к черемисам — поддержать их бунт. Но эмиссары в Москву не сунутся прежде, чем доберутся до Кракова.

Слова немца прозвучали уверенно и спокойно — без страха, что прочие иезуиты возьмутся за самого лекаря в отсутствии мертвого ляха. Интересно только, почему сейчас Бомелий даже не вспоминают про семью, которой якобы угрожали? Может, все дело в том, что и не было никаких угроз близким, и «лекарь» изначально заключил договор с иезуитами — еще прежде, чем покинуть владения королевы Елизаветы? Вон, вспомнил же про своих предшественников, медленно травивших Иоанна Васильевича… И Сергий сделал про себя зарубку, что бумаги все равно нужно будет подкинуть в посольский приказ, когда лекарь покинет столицу.

А с ними и челобитную на истинную деятельность Бомелия… И про яд в лекарствах Сергий обязательно напишет, и про службу англицких немцев иезуитам — и про серебро латинян, что пересылается аж к черемисам.

Пусть сперва только Воротынского