Микробиолог. Спасти Ленинград. - Валерий Александрович Гуров

Нам и в самом деле пришлось таскать сусло вёдрами, переливать вручную, вручную же включить нагрев и охлаждение; одна из труб потекла, времени отключать всё и как следует герметизировать сочленение не было и потому под капающий фланец просто подставили ржавый таз; в ферментёр пришлось дважды останавливать подачу воздуха, потому что компрессор вдруг сходил с ума и устраивал в дрожжевом чане маленькую копию картины Айвазовского «Девятый вал».

Отказавший насос укоризненно глядел на нас своим вскрытым нутром — Ступин его всё-таки разобрал, но ждать окончания починки мы не стали.

Лена, закончив с засевом, явилась помогать, Макар Егорович её сперва прогнал, а потом сам же велел держать шланг и ещё через десять минут уже ругал наравне со всеми.

К вечеру установка у нас уже работала; со скрипом, но работала.

На следующий день мы получили первые дрожжи; не те количества, чтобы накормить хотя бы одного человека — но зато мой штамм бодро рос на скверном гидролизате, полученном в наскоро переделанном автоклаве и в нашей на скорую руку собранной системе.

Проблем надо было решить ещё множество — с той же пеной, что упрямо лезла в отводные патрубки, забивая всё и вся.

Но дрожжи росли. Мой штамм рос на древесном гидролизате, полученном в нашем автоклаве, прошедшем через нашу кое-как собранную систему — и этого пока было достаточно.

А потом события понеслись всё быстрее и быстрее.

Валя Горохова заняла свой подвал. Как именно она этого добилась, я так до конца и не понял — похоже, просто «задолбала», как сказали бы в моём бывшем времени, директора и тот решил, что себе дороже будет и дальше отказывать настырной комсомолке.

Сутки спустя в подвале уже стояли столы, баки, бутыли, протянули свет и провели воду; и нам Валя с торжеством вручила формальное распоряжение по фабрике — «О проведении опытных работ по использованию местного сырья и производственных отходов».

Лаврову пришлось труднее.

Начальство Василеостровского завода по-прежнему требовало гнать спирт и не заниматься посторонними делами. Но то ли Николай оказался настойчивее, чем мы думали, то ли и впрямь перспектива письменно запретить ему «инициативные разработки» руководству совсем не понравилась, но в конце концов ему разрешили работать с небольшими количествами готового гидролизата — при условии, что он не потребует ни дополнительных людей, ни оборудования, ни сырья и опыты его никак не отразится на выполнении плана.

То есть дали именно то разрешение, которое нам было нужно.

Наше письмо тоже ушло в обком; Шарков сдержал слово — перепечатанный Леной текст прочитал, исправил несколько фраз, заставил меня убрать два слишком категоричных утверждения, подписал и увёз сам.

Где-то там, в недрах обкома партии, лежали теперь два письма.

В одном предлагалось сосредоточить силы, специалистов и оборудование, получить фонды и лимиты, создать нормальную опытную установку и на ней отработать технологию.

В другом — ничего не ждать, использовать то, что уже имелось под рукой, строить сразу в нескольких местах и приспосабливать технологию к оборудованию, а не подбирать идеальный набор приборов и аппаратов.

Кто из нас победит, я не знал, да и не в «победе» тут было дело; потому что по хорошему-то победить должны были мы оба, а в конечном итоге — Ленинград.

Шорников действительно строил хорошую установку; мы действительно пытались строить быстро.

Городу нужны были и отработанная технология, и десятки примитивных производств — вот только объяснить это людям, привыкшим выбирать один правильный путь, могло оказаться труднее, чем вырастить дрожжи на опилках.

А фронт тем временем приближался.

Вот появились в сводках Шауляйское, Виленское и Барановическое направления; появились и точас исчезли. Возникло Минское, затем Бобруйское и Двинское; а затем и Минск исчез, зато заговорили о Борисовском и Слуцком.

Я механически фиксировал это в сознании; вчитываться в газетные строчки времени не оставалось.

Город продолжал жить — ходили трамваи, работали магазины. Люди стояли в очередях, спешили на работу, уезжали на строительство оборонительных рубежей. Институт совсем опустел, остались только мы — группа Шаркова, и в немногих незапертых лабораториях работа по-прежнему кипела.

Установка наша обретала «человеческий облик», как одобрительно выразился Василий Иванович.

Ступин, словно старьевщик, собирал по всему институту всё, что мог — мы ладили второй агрегат, чуть ли не из старых бочек.

Лене я передал отбор облучённых ультрафиолетом колонии, поддержание посевного материала и координацию с Валей и Николаем.

Я пытался одновременно следить за установкой, писать планы опытов для трёх площадок и понять, откуда мы возьмём серную кислоту, когда закончатся имевшиеся запасы — потому что письмо Шаркова на её счёт так и кануло где-то в недрах Главка.

А третьего июля в 6.30 утра начал выступать Сталин.

Самого этого выступления я не слышал.

В половине седьмого я уже спешил на работу, думая о насосах, пене в ферментёре и прочих сугубо специальных вещах; а сами дни уже настолько слились у меня в единую карусель, что я не помнил уже толком, какое сегодня число.

Уже в институте меня поймала Лена. Глаза у неё были что твои чайные блюдца.

— Саш, ты слышал? Слышал⁈

— Чего слышал? Ничего я не слышал, я на работу ехал!..

— Ну ты что!.. Товарищ Сталин выступал! По радио!..

И только тут я вспомнил — сегодня же третье июля. Ну, конечно…

— «Братья и сёстры» сказал, — частила Лена, захлёбываясь. — Представляешь? И ещё «друзья мои».

Мимо наш прошагал Василий Иванович Шарков — да, он теперь точно тут жил, прямо на работе…

— Не в «братьях и сёстрах» дело, товарищи, — бросил он, не останавливаясь. — Вы послушайте, что дальше там было.

— А что дальше? — Лена посмотрела ему вслед с недоумением. Она не поняла, но я понял — и даже больше того, что имел в виду Шарков.

Я слышал эту речь в другой жизни, читал её текст, видел кадры кинохроники. Знал эти слова о смертельной опасности, нависшей над страной. О том, что «гитлеровским войскам удалось захватить Литву, значительную часть Латвии, западную часть Белоруссии, часть Западной Украины». Тогда это была история, а теперь — сводка последних дней.

«Что дальше?», спрашивает Лена.

Скоро узнаем.

И тут кто-то крикнул из коридора:

— Сталин говорит!

Речь повторяли; работа остановилась сама собой.

Люди оставшеся в институте группы Шаркова выходили из лабораторий и кабинетов, собираясь в фойе у входа, где висела чёрная тарелка репродуктора. Кто-то остановился прямо на лестнице, кто-то подошёл ближе; появился Шарков, за